— Что скажешь? — спросил я, когда мы шли рядом по улице, а миссис Амбертон с моим младшим братом нас обогнали. — Совсем непохоже на Дувр.

— Верно, — согласилась она. — Но здесь ты не сможешь вести прежнюю жизнь. Кажется, здесь все знают всех, и если ты украдешь что–нибудь, нас повесят.

— Но есть и другие способы заработать на жизнь. Здесь можно найти работу, ты так не думаешь?

Она не ответила, но я был уверен: ей нравится то, что она видит. В итоге мы сошлись на том, что останемся здесь на какое–то время — в зависимости от того, удастся ли нам найти работу, а к поискам ее нам следует приступить немедленно. И мистер, и миссис Амбертон этому известию обрадовались — на миг я почувствовал себя наивным простаком, завербованным в какую–то секту, — и сказали, что мы можем остаться у них, а когда начнем зарабатывать, будем платить за кров из своего жалованья. И хотя я находил их поведение и манеры несколько отталкивающими — а уже тогда я начинал предполагать, что в жизни меня ожидает нечто большее, нежели то, что она мне предлагает ныне, — нам ничего не оставалось, кроме как согласиться. Их предложение, в конце концов, было весьма великодушным, они даже не заговаривали о том, когда же у нас заведутся какие–то сбережения. В первые вечера мы впятером сидели у очага Амбертонов: Тома дремал, Доминик размышляла, я слушал, миссис Амбертон говорила, а мистер Амбертон беспрестанно кашлял, сплевывал в очаг и шумно прикладывался к бутылке виски; наши хозяева рассказали нам о себе многое, и в первую очередь — о том, как они поженились. Я чувствовал, что мы трое становимся им заменой их собственных детей: понял я это по тому, как они смотрели на нас, особенно на Тома, как им нравилось заботиться о нас — и к своему изумлению, я понимал, что мне это приятно. Я никогда не знал, каково это — жить в крепкой, счастливой семье, и недолгое время, что мы провели в Клеткли, возможно, было тем единственным семейным счастьем, что я познал за всю мою затянувшуюся жизнь.

— Отец миссис Амбертон не хотел, чтобы она за меня выходила, — как–то вечером рассказал нам мистер Амбертон. — Он о себе мнил, понимаешь, и ничего не вышло.

— Все равно он был хороший человек, мой отец, — встряла его жена.

— Может, он и был хороший человек, дорогая моя, но у него были слишком возвышенные устремления для того, кто провел бо́льшую часть жизни в коровнике, и ему лишь под конец посчастливилось разжиться кое–какими деньжатами, — он был уже в возрасте, когда получил наследство от той старой тетушки из Корнуолла.

— От моей двоюродной бабушки Милдред, — пояснила миссис Амбертон. — Она всю жизнь прожила одна и никогда не меняла одежду. Всегда ходила в черном платье и ярко–красных туфлях, а в обществе надевала перчатки. Поговаривали, у нее немного помешалось в голове из–за какого–то горя, пережитого в молодости, но я всегда считала, что ей просто нравится быть в центре внимания, чего бы это не стоило.

— Так или иначе, она оставила деньги отцу моей миссис, — продолжал ее супруг. — И после этого он принялся строить из себя знатного господина. «Как именно, — спросил он меня в тот вечер, когда я пришел просить у него руки миссис Амбертон, — как вы намереваетесь обеспечить моей дочери существование, к которому она привыкла? Ведь вы только вступаете в жизнь». Ну, разумеется, я поведал ему о своих планах — я тогда собирался заняться строительством в Лондоне, на этом можно было недурно заработать, — и он принялся фыркать носом, точно я воздух испортил, а я ничего такого не делал, и заявил, что он не считает меня подходящей партией — мне, дескать, лучше подыскать себе кого–нибудь еще, или прийти снова, когда мои виды на будущее улучшатся.

— Точно я должность, на которую он собирается кого–то нанять! — разгневанно вскричала миссис Амбертон, видимо до сих пор не остывшая от застарелой обиды.