Стемнело; ночь полнилась жужжанием, стрекотанием, шорохами, где-то каркали вороны. «Сухоцвет» притаился у кромки леса; странно, но от этой развалюхи веяло грозной силой. Казалось, дом спит, однако он знал, что я здесь, он выпускал свои невидимые антенны, которые распознавали людей: друг идет или враг? Этот дом, этот гибельный для молодости застенок ждал меня. Я обошла вокруг, включив фонарик, который предусмотрительно захватила с собой. Один ставень на окне первого этажа был закрыт неплотно. Я подняла какой-то сучок, вставила его в щель, нажала — сучок хрустнул, но ставень приоткрылся. Я взяла камень и выбила стекло. Оно поддалось не сразу. Я влезла в окно и спрыгнула в пустую комнату; пахло затхлостью, на полу валялся мусор. Я осмотрелась, — должно быть, это была столовая с большим камином в углу. Я обшарила ее вдоль и поперек, потом вышла в прихожую. Кабанья голова без глаз и клыков косо висела на одном гвозде. Я споткнулась о сломанный стул.

Глупо, но мне было не по себе. Деревянная лестница вела наверх. Почему-то я не узнавала дом, описанный Бенжаменом. Сомнения одолели меня. Дом скрипел сверху донизу, отзывался на каждый шаг короткими стонами, как старая рухлядь, с которой не церемонятся. Я толкнула еще какую-то дверь, — похоже, за ней находилась кухня. Стены, дверные ручки — все было покрыто липким налетом. На столе, на прожженной клеенке, красовалась помятая кастрюля. Старая плита была открыта, из нее пахло мокрым углем. Я спугнула паука, мирно спавшего в раковине. Пошарила фонариком по стенам и — вот так сюрприз! — обнаружила деревянную панель, о которой говорил Бенжамен. Она была приоткрыта. Каменные ступеньки вели в подвал. Теперь все сходилось, даже как-то подозрительно точно. Я попыталась включить свет — выключатель остался у меня в руке. Здесь было почти холодно. Луч фонарика дрожал, высвечивая плинтус, разбитую плитку пола, какие-то тряпки. Я оказалась в маленькой каморке с низким каменным потолком, заваленной пожелтевшими коробками, деревянными ящиками, садовым инвентарем. Где же бойлер, который так поразил Бенжамена? Вместо него я увидела стену из кое-как пригнанных друг к другу кирпичей. Подвал замуровали. Я постучала по кладке фонариком. Звук был гулкий. И тут я заметила на полу, среди перепутанных проводов и какого-то хлама, тюфяк. Он был весь в пятнах и покрыт плесенью. У меня задрожали колени, и я присела, чтобы прийти в себя.

Вдруг мне показалось, что наверху кто-то ходит. Я погасила фонарик, затаилась. Темнота вокруг жила, дышала, тихие шорохи толпой невидимок обступали меня. Возникали и исчезали какие-то странные тени. Я хотела встать, крикнуть, позвать на помощь. Но так и сидела на тюфяке, будто приросла. Я чувствовала, как чьи-то глаза со всех сторон следят за мной.

Постепенно до меня начало доходить: «они» послали Бенжамена ко мне в больницу, чтобы заманить меня сюда и запереть в подземелье. «Они» выбрали меня, выследили, выяснили обо мне все досконально, плели свою паутину терпеливо, хитроумно, зная, на какую наживку меня ловить, — и я клюнула. Может, и Фердинанд был частью этой ловушки. Я пошла на поводу у самого нелепого, самого чокнутого из моих пациентов, который наплел мне с три короба — и ведь заинтриговал. Я не держала на него зла. Мне было даже лестно, что меня сочли достойной войти в список узниц.

Да, эти люди были достойны восхищения, они добились большего: я сама захотела лишиться молодости и красоты — пусть меня запрут. Все равно, какой смысл ждать, пока время вынесет свой приговор: ведь пройдет несколько лет — и я померкну, достигну возраста, когда пленительное девичье личико превращается в кислую и строгую мину зрелой женщины.