|
Конической формы прибор из красного дерева, похожий на трубу старинного граммофона, был обтянут изнутри полиэтиленовой пленкой и укреплен на медной дощечке, привинченной к низкому столику. Зажмурившись и приоткрыв рот, я блаженствовал, овеваемый нежнейшим дуновением, — то моя возлюбленная, постепенно увядая, кадила мне божественным фимиамом своей молодости. От этого сладкого запаха мне еще несколько дней потом не хотелось ни пить, ни есть. В меня будто впрыснули свежую кровь, летучие флюиды осели на моем лице, обновив его. Я вдыхал ее уходящую жизнь и вновь переживал через обоняние весь наш роман, узнавая дурманящие ароматы моей подруги, ее дорогих кремов и косметики, роскошных духов и дезодорантов, которыми она себя окропляла. Все это разливалось вокруг меня мощным хором, кружило голову; захлебываясь в этих дивных волнах, я даже разделся догола, чтобы они омыли меня всего. Когда накатывало с особенной силой, я ложился на диван, переводил дыхание. Пиршество ароматов, да и только — жуть, настоящий обонятельный каннибализм. Я опьянел, словно пригубил женственность в чистом виде. Я запасался энергией впрок: прекрасный цветок, умирая, возвращал меня к жизни. О том, что Элен три месяца томилась в заточении и ждала освободителя, а освободитель-то ее и погубил, я больше думать не хотел. Она ведь сама собиралась донести на меня, предательница, — я просто опередил ее. Во мне ни на миг не шевельнулось подозрение, что Стейнер мог обмануть меня, и я, даже не представляя себе, какую чудовищную гнусность совершаю, продолжал купаться в блаженстве.
В конце концов, что такого? У Элен жизненной силы в избытке, пусть уступит мне немного: сытые должны делиться с голодными. Я ведь завидовал ей, как завидует угасающий день ясному утру. И я действительно чувствовал, что оживаю: уж не знаю, в силу какой химической реакции, в моих жилах заиграла кровь, мускулы стали крепче, кожа — свежее. Так продолжалось недели две — каждый день я приникал к раструбу и пил, смакуя, долгими глотками, жизнь моей невесты. После этих ингаляций я ощутил в себе бодрость небывалую. Я просто не узнавал себя: исчезли круги под глазами, волосы заблестели, выглядел я теперь почти на свои годы. Что-то неуловимо новое появилось в моем лице, волшебный налет какой-то… Мне и в голову не пришло, что я мог почувствовать себя лучше просто оттого, что провел две недели в горах, на свежем воздухе. Я помолодел, я будто принял крещение, и новая жизнь открывалась передо мной. Я стал другим человеком и обрел семью. Я всегда завидовал людям, которые объединяются в братства по идеям, людям, чья жизнь полна особым смыслом. В любом обществе, сказал мне как-то Стейнер, есть маленькая горстка избранных — им законы не писаны, им заповеди не указ, и видят они дальше большинства. Я тоже хотел стать таким и был готов на все, чтобы снискать уважение троицы. Будущее виделось мне радужным. Но однажды утром, ни с того ни с сего, Стейнер с Франческой позвали меня в кухню и довольно сухо попросили покинуть их дом. До меня даже не сразу дошло, что они говорят всерьез. — Это невозможно. А как же наш уговор? Вы обещали… — Мы свое слово сдержали, Бенжамен. Вы отдали нам Элен, вы дышали ею, мы с вами в расчете. — Но почему вы гоните меня? Что я такого сделал? — Вы просто нам больше не нужны. — Но я думал… я думал, мы друзья! — Мы и останемся друзьями, Бенжамен… на расстоянии. Я пытался вымолить хотя бы отсрочку, клянчил, убеждал. Готов был даже платить за проживание, вносить свою долю. Все напрасно. Они и не любили меня никогда, им нужна была Элен. Меня выпроваживали как шестерку, выбрасывали как балласт. Невысокого же они обо мне были мнения, не хотели взять даже в подручные к Раймону. Это меня добило. Я пожертвовал для них всем, а они бросают меня на произвол судьбы! Я вспылил, заперся на ключ в своей комнате, это не возымело действия, и тогда я пригрозил, что сдам их полиции. |
