– А что, старая, делать прикажешь?

– А вот что… – У мужичков аж носы покраснели, так лихо она сплела в узор пакостные слова…

Мать только наперсток у порога выставила, а братишка уж тут как тут. Сквозь дверь прошел, о щеколду пупком зацепился и глазища вылупил: против кто? Кому не мил, не родня-кровинушка?

И все бы ничего, но несло от старшего гнилью и грибами. Молоко он выпил, по дому побродил, вздыхая жалобно, и в подпол просочился. Он всегда так делал.

А Эрик не удержался: пока никто не видел, собрал языком остатки каши, что налипла на дно миски. Неумело собрал, торопливо. И все-таки за первую очищенную миску ему совсем не стыдно. Ну, может, чуть-чуть. Первая все-таки.

Отец заметил. Как он на Эрика посмотрел! Прям боевой василиск без прищура. Эрик думал, что замертво сляжет: так и застыл на лавке, боясь пошевелиться. Камень он уже или мальчишка еще?..

– Ты вырос, сын. – Мокрые от пива усы отец закинул за оттопыренные уши.

Неужели обошлось?

– Да, отец, вырос, – поддакнул Эрик.

– Пришло, значит, время. От судьбы не уйдешь…

Вверх-вниз подбородком:

– Не уйдешь. Разве что недалеко. На шаг, может, или…

Отец кашлянул в кулак.

– Ты чего головой трясешь? Зубы болят или придурь очередная? – Он повернулся к матери: – Родила ты мне, Сиг, глупца, равного которому нет во всем Мидгарде. Прощайся с сыном, Сиг.

Мать зарыдала громко, протяжно. Так оплакивают угоревших от эля на погребальной тризне. Слезы текли по ее дряблому, измазанному золой лицу.

– Не реви. Собери нам в дорогу. Живо! Утром некогда будет.

Мать забегала, засуетилась, Хильд на шаг позади – помощница, будущая хозяйка. А Хед бочком – и на печку. И правильно: когда суматоха поднимается, незачем в подоле путаться…

Давно это было. Талант у Эрика прорезался.

Оказалось, он – прирожденный лизоблюд, и жир чужих тарелок – его судьба.

Мастер объедков, так его называют.

Часть первая

Судьба-дорога

1. Клубничная поляна

Пальцы вцепились в гриву.

Мальчишка лет двенадцати, рыжий и худой, покачнулся в седле. Ботинки, вышитые бисером, прижались к ребрам рогатого пахаря. Мальчишка долго молчал, опасливо поглядывая на спутника, мужчину спокойного, в летах, и наконец не выдержал:

– Отец, куда мы едем? Почему мать плакала? Что случилось, отец? Это все из-за миски, да? Я что-то не так сделал? Ну почему ты молчишь, отец? Я виноват?! Что случилось? Я не прав? Я обидел тебя?!

– Сын… – Голос длинноусого мужчины по прозванию Снорри Сохач дрогнул. – Ты вырос. Тебе пора уйти из семьи. У тебя судьба такая – талант. Это шутка Проткнутого, он наградил, я ничего не могу поделать.

– Талант? Проткнутый? Отец, о чем ты?! Какой талант?!

Куртка из грубой ткани, надетая через голову, висела на пареньке, как платье невесты на пугале. Руки болтались в рукавах, запыленное лицо выглядывало из-под капюшона.

– Особый талант. За который ярлы платят полновесной монетой и не жалеют шкурок горностая. Ты – человек, без которого не обойтись ни одному вельможе. Верь мне, Эрик, я знаю, о чем говорю.

Прикусив губу, мальчишка смотрел на опечаленное лицо родителя.

– Ты – лизоблюд, Эрик. Ты жадно ешь, и, сколько бы мать не насыпала, тебе всегда будет мало. Я давно это подозревал, но лишь вчера ты впервые показал, как обращаются с посудой тебе подобные. При дворе Канута Свежевателя я видел настоящих лизоблюдов. Ты один из них, сынок.

Беседуя, отец и сын миновали осиновую рощу и проехали две клубничные поляны.

О полянах надо бы подробней.