Архангельский поглазел на стол, осторожно прошел к бару и, хлебнув из горла рому, начал соображать. Записка со зловещим пророчеством означала, что Мефодий покончил с собой и вину за свою смерть возложил на него, Сержа, хитростью выгнавшего Мефодия из своего дома и прекратившего выплату денежного пособия. Эта мысль Архангельскому не понравилась. Не захотел он смиренно принять свой крест и тащить его всю оставшуюся жизнь. Выпитый ром — напиток карибских корсаров — ударил в голову и подсказал авантюрное решение: записку уничтожить, а от тела избавиться. Но одной корсарской удалью в таком деле не обойдешься. Тут нужен сообщник. И мысль Архангельского естественным образом устремилась ко мне.

Авантюризм у меня в крови. Для принятия самых диких решений ром мне не требуется. Я примчалась к кавалеру на верном «Запорожце» и сразу предложила конкретный план действий. Мы поехали в больницу, где два года назад лежала моя любимая тетка, и, пока я отвлекала внимание шофера «скорой», Серж перенес тело Мефодия в беспризорную машину.

Но, едва действие рома и первое потрясение прошли, Архангельского начали мучить сомнения, а потом и угрызения совести. В конце концов, не выдержав их гнета, он решил пойти в милицию и во всем сознаться.

Эта версия объясняла все: показания шофера «скорой», содержимое желудка покойного, кражу атропина из поликлиники, куда обращался лже-Мефодий, мотивы Архангельского, не желавшего брать на себя вину за чужую смерть, и мое соучастие. Кроме того, она давала Архангельскому железное алиби, устраняла всякую связь Мефодия с квартирой Генриха и прекрасно укладывалась в рамки той лжи, которую я выдала Машеньке в самом начале нашего расследования. Короче говоря, она была безупречна. Оставалось лишь позаботиться о том, чтобы она удовлетворила въедливого следователя Петровского. Для этого в показаниях свидетелей по делу не должно было возникнуть ни малейших расхождений. С показаниями участников вечеринки особых сложностей не предвиделось. Они должны были говорить правду и только правду — но не всю. Им следовало напрочь забыть обо всем, что имело отношение к незваному гостю. Не приходил Мефодий к Генриху и не мог прийти. Зная о его отношениях с остальными гостями, Генрих ни в жизнь Мефодия не позвал бы.

Эту часть подготовки я взвалила на плечи Марка и Генриха. Они должны были так отрепетировать с Лёничем, Глыбой и Мищенко сцену допроса, чтобы слова роли отскакивали у тех от зубов. По счастью, Глыба, озабоченный сохранением тайны своей личной жизни, вряд ли решится ставить нам палки в колеса. Он заинтересован в ограничении следственных мероприятий не меньше нашего. Некоторое опасение вызывал Игорек Мищенко, но я наказала Генриху с Марком покрепче напирать на его чувство локтя и мужскую солидарность. Лёнич охотно пойдет нам навстречу, если мы не будем впутывать его жену. Но, судя по тому, что Мефодий в пятницу вечером сам подходил к телефону, ее дома не было, а значит, она не могла знать, куда отправился их беспокойный жилец. Стало быть, врать ей не придется.

Самая сложная часть задачи — обеспечить непротиворечивость наших с Архангельским показаний, поскольку они относились к сфере чистого художественного вымысла. Мы могли по разному ответить на вопросы: на каком боку лежал Мефодий, была ли на нем обувь, как выглядел клочок бумаги с запиской, какие предметы лежали на столе в гостиной, каким образом Архангельский донес покойника до машины, как мы ехали к больнице, и т. д. и т. п. Дабы избежать этой неприятности, я решила воссоздать воображаемую картину в действительности.

После долгих уговоров, перемежаемых угрозами и воззваниями к высшим силам, Прошка согласился изобразить Мефодия. Подозреваю, что главной причиной его поразительной уступчивости была обильная пища, которую он должен был поглотить в этой роли. Пока я ездила на Петровку, они с Лешей обошли с десяток магазинов и купили продукты из составленного мной списка.