— А когда они приедут, эти другие?

— В среду… может, даже во вторник.

Ботреле провел в уме некоторые подсчеты и объявил:

— Господин следователь, сегодня суббота. В понедельник вечером я уже должен быть в лицее. Так что, если вы придете сюда в понедельник утром, часам к десяти, я, надеюсь, смогу дать вам ключ к разгадке.

— Правда, господин Ботреле? Вы так думаете? Вы уверены?

— Во всяком случае, надеюсь.

— А что же вы теперь будете делать?

— Посмотрю, подойдут ли факты к главной мысли, которую я уже начинаю различать.

— А если не подойдут?

— Ну, в таком случае, господин следователь, — воскликнул Ботреле со смехом, — им же хуже, найдем другие, что будут покладистей. Итак, до понедельника?

— До понедельника.

Вскоре господин Фийель уже ехал в направлении Дьепа, тогда как Изидор, одолжив у графа де Жевра велосипед, катил в сторону Йервиля и Кодебека-ан-Ко.

Была во всем этом одна деталь, которую молодой человек хотел во что бы то ни стало для себя уточнить, выявить единственное слабое место врага. Четыре картины Рубенса — не иголка. Где-то они должны были находиться. И если пока невозможно их найти, то надо хотя бы попытаться установить, каким же путем они исчезли.

Гипотеза Ботреле заключалась в следующем: картины увезли на автомобиле, однако еще до въезда в Кодебек их перегрузили в другую машину, которую также переправили затем через Сену, но в другом месте, выше или ниже Кодебека. Вверх по течению первый паром курсировал в Кильбефе, но там всегда многолюдно, а значит, и опасно. Вниз по течению находилось Ла-Майерэ, большое, отдельно стоящее селение практически без всякой связи с внешним миром.

Уже к полуночи Изидор преодолел восемнадцать лье, отделяющих его от Ла-Майерэ. Он постучался в трактир на берегу реки, переночевал там, а утром стал расспрашивать матросов с парома. Подняли судовые журналы. Но в четверг 23 апреля не был зарегистрирован ни один автомобиль.

— А может, конный экипаж? — настаивал Ботреле. — Телега? Фургон?

— Ничего подобного.

Все утро Изидор провел в расспросах. И уже собирался отправиться к Кильбеф, когда официант в трактире, где он ночевал, сообщил ему:

— В то утро я как раз возвращался из двухнедельного отпуска и видел телегу, но не на пароме.

— Не на пароме?

— Нет. Ее разгрузили в такую плоскую лодку, они называют ее баржа, что стояла на якоре у пристани.

— А что это была за телега?

— Ее-то я сразу узнал. Она дядюшки Ватинеля, извозчика.

— А где он живет?

— На хуторе Лувто.

Ботреле развернул свою штабную карту. Хутор Лувто стоял как раз на перекрестке большой дороги от Ивсто до Кодебека и узкой извилистой проселочной, что вилась по лесу до самого Ла-Майерэ!

Лишь к шести вечера в одной из пивных обнаружил Изидор дядюшку Ватинеля, старого хитрована-нормандца, из тех, кто всегда настороже, чураются чужаков, однако не в силах устоять перед золотой монетой и парой стаканчиков.

— Ну да, месье, эти в автомобиле сказали мне быть к пяти у перекрестка. Погрузили ко мне четыре таких вот здоровенных штуковины. А один поехал со мной. Мы повезли их к барже.

— Вы говорите так, будто знаете их.

— Еще бы не знать! В шестой раз уж на них работаю.

Изидор так и подскочил.