Природа сыграла с ним недобрую шутку: на тело Аполлона налепила голову Ивана-дурака. Нет, не Иванушки, лукавого и смазливого, а именно Ивана — тупого, топорного, обиженного Богом и жизнью, озлобленного. Странно при этом, что никакой озлобленности, уязвленной ущербности Елена за ним не замечала. Значит, таится или сам не осознает. Бывает.

Опрятен, следит за собой. На фоне неряхи Кузина и поразительно бездарных по этой части бальзаковских баб — высший класс. Аккуратен. Исполнителен. Держит слово. На его столе всегда полный порядок, бумажка к бумажке. Чище только на столе самой Елены. Опять же, на фоне остальных — играем в одной лиге? Интересно.

Не женат в свои без двух лет сорок. Импотент? Гомик? Не похоже. Впрочем, если всю жизнь его окружали бабы типа отдельских, то ничего удивительного. Тут Елена его понимает.

Обеспечен. Автомобиль, хорошая дача, чеки. Живет с матерью. Из любви или на отдельный кооператив пока не набрал?

Пристрастия, слабости? Пожалуй, нет, хотя обожает виски и теннис. Примем к сведению. Со временем узнаем побольше, и тогда… А что, собственно, тогда? Тогда и посмотрим. Берегись, Воронов!

Между тем жизнь в отделе входила в привычную колею. Бабы первыми смекнули, что высокомерная отстраненность Елены, ее подчеркнутая элегантность и безошибочная четкость в работе — это не против них, а мимо них, стали потихоньку раскрепощаться — пить чай с пирожными в кабинете, появляться лохматыми, в привычной затрапезе, опаздывать с обеденного перерыва, судачить обо всякой всячине в присутствии Елены. Потом и вовсе стали убегать с утра по магазинам или не возвращаться обеденного перерыва. Через некоторое время осмелел Кузин. Стал приходить и помятым, и небритым, и даже чуть похмелившись перед работой. И не горбатился столом, изображая ретивого начальника — живой пример для подчиненных. А она все так же смотрела мимо них своими пустыми глазищами, существуя в своем параллельном мире: я здесь, но меня здесь нет.

Елена быстро стала образцовым работником и получала за это типичное по тем временам вознаграждение: Кузин потихоньку стал заваливать ее работой вдвое против остальных, поручал перепроверять работу коллег, расписывал выполненное ею как работу всего отдела. Впрочем, это продолжалось недолго. Скоро об этом узнали наверху (тем же способом, как в свое время Галя узнала о приходе в отдел обкомовской доченьки). Начальника Кузина, главного технолога Левского, вызвали к директору и крупно пропесочили. Левский же вызвал на ковер Кузина… Тот с перепугу взял больничный и всю неделю пил, не показываясь на работе. Елене выписали премию. Бабы съели эту обиду молча, понимая, что премия эта — более чем заслуженная. Сама же Елена никак на это событие не прореагировала, молча взяла деньги в кассе и, конечно, никакого угощения сослуживцам не сделала. Да от нее этого и не ожидали.

Злорадные попытки комбинатских активисток загрузить ее общественной работой натыкались на глухую стену. Начальство четко и кратко отвечало: «Нет», и вопрос закрывался.

Словом, если все они, кроме одного, конечно, так и остались для нее подобиями, манекенами, то и она стала для них чем-то вроде робота-автомата, наличие которого полезно для работы, но в человеческом плане не значит ничего. А как воспринимал ее этот один — того не знал никто.

В мае она попала на Доску почета, рядом с Вороновым. В июне Воронов уехал на Кубу, запускать в эксплуатацию построенный нашими строителями завод под Гаваной. «Ничего, — говорила себе Елена. — Это всего на год».

В августе состояние ее ухудшилось, и она два месяца провела по путевке в Карловых Варах.

В ноябре она расчехлила ракетку. Зимних кортов в городе было немного, попасть на них могли лишь немногие избранные. Но разве дочь самого Чернова не из их числа? Услышав просьбу Елены, Дмитрий Дормидонтович обрадовался несказанно: впервые после болезни она высказала желание, не предварявшееся частицей «не».