Он расплылся в улыбке, подмигнул ей и покачал пальцем.

— Не-е. Не хочу. Не пойду.

— Не к нам поедем, к маме твоей. Она ждет.

— Не дождется… — Иван хихикнул. — Вот сейчас Танечка придет…

Таня отвернулась и шагнула к дверям.

— Эй, ты куда? — изумленно спросил Иван. — Ты ж пришла коньячку выпить. Оставайся. Танечка целый ящик привезет. Всем хватит. Посидим, выпьем, поговорим.

Таня резко вышла. Из-за дверей доносился обиженный голос Ивана:

— Что ж ты? Пришла — и сразу уходишь? Посидели бы, выпили. Обижаешь…

Она пробкой вылетела из квартиры и сбежала по лестнице.

— Вот и все… вот и все… — повторяла она в такт каждому шагу.

Доехать до дому терпения не хватило. На Садовой она наменяла двушек в гастрономе и из автомата позвонила Никите. Дома его не было. Она порылась в сумочке, разыскала его рабочий телефон на студии.

— Слушаю? — раздался в трубке знакомый голос.

— Никита, это я. Да. Теперь — да. Ты понял?

— Понял, — тихо сказал он. — Ты откуда?

— Из автомата, с Садовой, кажется.

— Спокойненько садись на трамвай, или лучше возьми такси, поезжай домой и жди меня. Ничего не делай. Только жди. Я скоро.

— Да. — Она положила трубку на рычаг, потом сняла и поцеловала ее в микрофон. — Да, любимый мой, хороший мой, да. Да!

Она вышла из будки и, подойдя к краю тротуара, подняла руку. Тут же, как в волшебном сне, подъехало и остановилось свободное такси. Она распахнула дверцу и бухнулась на заднее сиденье.

— Куда? — улыбаясь, спросил шофер.

— Домой! — воскликнула она и рассмеялась.

Нюточка за лето удивительно окрепла, выросла, стала шкодливой и озорной. Стоило Павлу или Нине Артемьевне на минуточку отвлечься, ослабить внимание — а она уже сиганет в огород и лопает прямо с куста «гаок» (читай «горох») или «аики» (читай «ягодки»), отправляя в рот полные горсти, вместе с листочками, шелухой, землей и насекомыми. Или с воплем «купаси, купаси!» усвистит к пруду, с такой скоростью перебирая загорелыми косолапыми ножками, что и взрослому не угнаться. Павел, любуясь ею, со смешанными чувствами замечал, что чертами она все больше начинает походить на мать, а окрасом — вообще неизвестно на кого: черненькая, с карими, почти черными лукавыми глазками. Таких, насколько он знал, в его роду не было. Разве что по линии Чибиряков. Не приведи Бог, если в них характером пойдет! Но пока на это было не похоже. Веселенькая, умненькая, по словам Нины Артемьевны, месяца на три опережающая норму по умственному и физическому развитию. И добрая: первым абсолютно осознанным словом было «папа», вторым «на!». При этом Нюточка энергично совала ему в рот недоеденную печеньку, соску, конфетку — как бы делилась. Чибиряками тут и не пахло.

Всеми правдами и неправдами Павлу удалось выбить отпуск на все лето, и с середины июня он безвылазно сидел в Огоньково, в перерывах между возней с Нюточкой занимаясь работой, взятой из института на дом, и наезжая в город лишь изредка, по мере надобности. Хотя Павел был только рад такому положению вещей, возникло оно вынужденно: на летние каникулы приехали из Сыктывкара Лихаревы, и нужно было освободить квартиру на лето. Они привезли с собой кучу денег, шикарные шубы тамошнего производства, доцентские дипломы, с гордостью показанные Павлу, и чрезвычайно радостную для него весть: они оба остаются в Сыктывкаре еще на год.