Дело по факту гибели Елены Дмитриевны Черновой было прекращено за отсутствием состава преступления. Заявлению Дмитрия Дормидонтовича вышестоящие инстанции решили ходу не давать, а отправить его на пенсию по состоянию здоровья. Ему даже предложили вариант отправиться послом в Народную Республику Габон, но он отказался. Великодушие начальства простерлось до того, что вместо казенной дачи в Солнечном Чернову был предложен «скворечник» с участком в восемь соток на станции Мшинская, а вместо казенного автомобиля — «Жигули» по специальной «распределительной» цене — шестьсот рублей. Должностной оклад сменился союзной персональной пенсией. За ним сохранили городскую квартиру, пожизненное право пользования распределителем, поликлиникой и больницей. Могло быть и хуже.

В начале декабря Павел перевез вещи и Нюточку с Ниной Артемьевной из квартиры Лихаревых в отцовскую. Дочка с няней заняли родительскую спальню. Дмитрий Дормидонтович окончательно перебрался в кабинет. Павел поставил себе в гостиной тахту и школярский письменный столик, приобретенный специально, — роскошный стол из кабинетного гарнитура остался в квартире у Никольского. В Елкину комнату снесли вещи матери — все понимали, что она вряд ли когда-нибудь вернется сюда, но все-таки…

Нюточка самостоятельно внесла в новую для себя квартиру две вещи — пластмассовую корзиночку с любимым пупсом и свернутый в тугую трубочку календарь с «тетей мамой». Последний она велела повесить над своей кроваткой.

— Ванькина жена, — констатировал дед, увидев календарь. — Или уже-бывшая, не знаю… Надо же, как жизнь все закрутила… И чего этому дуралею надо было? От такой девки ушел… или она от него.

— От одной ушел, к другой пришел… — тихо сказал Павел. — Бог с ними, может, хоть у них все сладится.

— У кого? У Ваньки с Татьяной твоей? Ничего у них не сладится, не сладилось уже. Ты что, не знал?

— Нет. А что?

— Выгнала она его, еще в начале осени. К отцу с матерью приперся, ободранный, жалкий, больной. Еле дошел и на пороге сознание потерял. «Скорую» вызвали — и в больницу. Нервное истощение, тяжелое алкогольное отравление… И, говорят, еще кое-что.

— Что?

— То, что, по словам начальства, существует только на гнилом Западе… Наркоту жрал Ванька… Эпилептические припадки с ним были, уже в больнице… Эх, будь я еще в силе, разобрался бы с этим змеюшником, что твоя благоверная устроила.

— Не надо, — тихо, но твердо сказал Павел. — Это их дела, и никого больше они не касаются. А если она чудит, так это от горя. Пойми ты, несчастный она человек, несчастнее всех нас.

— А ты — ты, что ли, счастливый? Знатно она тебя осчастливила!

— Да, — сказал Павел, глядя отцу прямо в глаза. — Представь себе, я счастливый. И осчастливила меня именно она… И хватит, не будем больше о ней, ладно?

«Старею, — подумал Дмитрий Дормидонтович, опустив глаза. — И не припомню, чтоб раньше меня кто в гляделки переиграл, а теперь — пожалуйста. И кто? Пашка, сынок родной»

— Ладно, — пробурчал он… — Что-то счастье твое гуляло, пора бы ей уже того… на горшок и спать.

— Погоди, не купали еще… Если хочешь, можешь ее потом в полотенце завернуть и сюда отнести. Пусть к деду привыкает.

— Хочу, — сказал Дмитрий Дормидонтович. — Только ты вот что, Павел… Надо бы вам здесь прописаться поскорее, пока мы с матерью еще…

— Прекрати! — сказал Павел.