По-прежнему в разных концах зала две красавицы, балерина Колобкова и Дарья Лизун, поглядывая на огромную, вставшую в вечернем небе луну, обменивались ненавидящими взглядами. Словно использовали одна против другой боевые лазеры.

Стрижайло, ощущая свою молодую силу, неотразимость, плотность и свежесть мускулов, остроту ума, приблизился к Дарье Лизун и галантно поклонился:

– Надеюсь, вы меня помните, Даша?

Лицо красавицы, удлиненное, прелестное, покрытое средиземноморским загаром, капризно к нему повернулось. В розовой мочке уха переливался бриллиант. В тонкую, как лепесток, ноздрю было продето золотое колечко с бриллиантовой каплей. Полуодетая, с округлыми, цвета персика плечами, в нежнейшем, напоказ выставленном бюстгальтере, с обольстительным животом, на котором сверкал алмаз, она узнала Стрижайло, но, раздраженная соперницей, пожелала его уязвить:

– Кажется, вы известный мукомол из Краснодара?

– Почти вспомнили. Я торговец рыбой из Мурманска.

– И почем нынче норвежская сельдь и шведская семга?

– Цены колеблются. Сейчас полнолуние. В цену входят летающие рыбы и танцующие феи.

– Если вы имеете в виду Колобкову, то она принадлежит к классу танцующих слоних.

Мимо них проходил посол Голландии, белокурый молодой человек. Поклонился Дарье Лизун и с акцентом произнес:

– Добрый вечер, Кассиопея.

– Это верно, что Колобкову уволили из Большого театра, потому что все ее напарники-танцоры в конце концов ломали себе крестцы, когда старались ее поднять? – Стрижайло знал, чем расположить к себе Лизун.

– Еще бы, в театре был создан специальный травматологический пункт, – язвительно подхватила красавица, благодарная Стрижайло за колкость в адрес соперницы. – В травмопункте оказывались все балетные танцоры, с кем она выходила на сцену. За один спектакль она ломала хребет двум или трем солистам. Большинство из них ходит в корсетах, а одного похоронили с эпитафией: «Он танцевал легко и лихо, его расплющила слониха».

Мимо проходил вице-спикер Думы, статный, слегка прихрамывающий, похожий на раненного в бою офицера.

– Кассиопея, рад вас видеть, – загадочно улыбнулся он, проходя.

– Я сочинил экспромт, который вам посвящаю. «Среди затмений лун и новолуний мне нравится шалунья из шалуний». – Стрижайло продекламировал случайно сложившийся стих, гадая, почему проходящие мужчины называют Дарью не по имени, а употребляют название созвездия – алмазное «дабл-ю», сверкающее в небесах.

– Как поживаете, Кассиопея? – Это был еврейский миллиардер с двойным гражданством, скупавший якутские алмазы. Мягко прошел, загадочно улыбаясь румяными губами.

– Я ваш платонический поклонник, Дарья. Благородство и пылкость вашего знаменитого отца и несравненная красота вашей матери позволили природе в вашем лице достичь совершенства. – Стрижайло нарочито потупил глаза, как если бы боялся, что Лизун заметит в них необузданную страсть. А сам с усмешкой вспомнил, как в загородном отеле, на пышной кровати обнимал пухлое тело женщины-сенатора, вдовы известного либерала Лизуна, и та издавала пронзительные крики испуганной чайки.

– Мой вам поклон, Кассиопея, – это произнес председатель Центризбиркома Черепов, пронося мимо маску смерти, украшенную голубыми карбункулами.

Стрижайло собирался узнать, как соотносится его собеседница с небесным созвездием, но среди гостей вдруг обнаружилось движение.