Взволнованный Ронан терпеливо ждал. Артюс сжал зубы и чуть слышно прошептал:

– Какой же я безумец! Я думал, что король собирается посетить мои земли… ждал знака благоволения!

Старый слуга воздержался от вопросов, несмотря на привязанность к Артюсу, с которым был близок с самого детства графа. Артюс объяснил, доказав, что он тоже относится к Ронану с нежностью:

– Король… приказывает мне предстать перед судом, который соберется в Доме инквизиции Алансона, чтобы прояснить… сомнения относительно исхода процесса над графиней, сомнения, появившиеся после получения свидетельств.

Услышав об инквизиторском суде, Ронан побледнел.

– Прошу прощения, монсеньор?

– Ты же все слышал.

– Как… Что… – прошептал старик, не находя слов.

– Мне известно только то, что я тебе сказал. Речь идет о повелении сюзерена, а не о дружеском послании человека, которого я научил особенностям соколиной охоты.

У Ронана сложилось впечатление, что тон королевского послания ранил графа сильнее, чем его содержание. Что касается его самого, то Ронан испытывал неподдельный страх. Все знали, что человек, попавший в Дом инквизиции, никогда не выходил оттуда живым.

– Возможно, чудесный суд, спасший мадам графиню…

– … Будет поставлен под сомнение? – ледяным тоном закончил фразу Артюс. – Не знаю, но если это так, я дойду до самого Папы.

– Нет ли возможности получить от короля объяснения… после стольких лет, проведенных вместе, он должен был сохранить к вам дружбу или по крайней мере помнить о вас.

– Если бы Филипп захотел дать мне объяснения, он так бы и написал, – возразил Артюс д’Отон. – Что касается дружбы, Ронан, это один из пороков принцев. И я думаю, что наш король не наделен этим пороком.

– Значит, вам придется повиноваться?

– У меня нет другого выбора. Я должен покориться воле короля. Тем более что я был и остаюсь его самым верным подданным.

Артюс внимательно посмотрел на Ронана, который на протяжении многих лет неусыпно следил за ним днем и ночью. После смерти сына графа, маленького Гозлена, Ронан оставался единственным, кого не пугала убийственная ярость его господина. Этот старик был наделен силой, решимостью и удивительной преданностью. Поджав губы, опустив голову, он рассматривал пол. Ронан колебался, подыскивая слова. Монсеньор д’Отон не дал ему возможности произнести их:

– Я знаю, о чем ты думаешь. Мы должны относиться с лояльностью и благодарностью только к тем, кто вел себя с нами почтительно. Но ведь речь идет о короле, Ронан. Поэтому оставь комментарии при себе. Иначе я рассержусь.

– Слушаюсь, монсеньор. А мадам графиня? Как следует вести себя с ней?

– Я не собираюсь ничего говорить ей, по крайней мере сейчас. Я хочу, чтобы она не знала об этом известии как можно дольше. Не стоит усугублять ее беспокойство о юной Клеманc. Эти бесконечные поиски изнуряют ее. Ты не находишь, что она похудела и спала с лица?

– У меня такое чувство, что за обычной любезностью мадам графини скрывается огромная усталость.

– Я буду настаивать, чтобы она немного отдохнула, но у моей дамы железный характер, – сказал граф. – Немедленно пошли за моим бальи Монжем де Брине.

– Все будет сделано так, как вам угодно, – прошептал Ронан, склонившийся в поклоне, прежде чем выйти из кабинета.

Едва закрыв за собой дверь, старик остановился, чтобы немного восстановить дыхание. От страха у него помутилось в голове. Он попытался прогнать нехорошее предчувствие. Что он мог сделать? Разумеется, он был свободным человеком, но не имел никакого веса в обществе.