Каминский встрепенулся. Староста всё тот же, а слова другие… Хотя нет: что-то в стариковском морщинистом лице вдруг изменилось.

— Можешь не беспокоиться… Решился, значит?

— Решился, — горестно сказал староста. — А как не решиться, если тут такое? — Ткнул пальцем в сторону комнаты, откуда нёсся утробный вой матери. — Гореть им в аду, защитникам, пся крёвь. Но сначала пусть заплатят за душегубство! Кристя, бедная, с моими дочками вместе росла, в одни куклы игрались…

Рассказ Бенкендорфа о Калушинской трагедии Дубельт с Мордвиновым выслушали в мрачном молчании.

— Донесение об этих событиях я получил вчера из канцелярии наместника, — закончил Александр Христофорович. — К нему была приложена копия рапорта местного следователя Каминского. Очевидно, человек толковый и расторопный. Буквально в один день по своим агентурным связям выяснил, где находится лесной лагерь этих «народных мстителей». И к тому же помог провести военную операцию.

Дубельт поразился.

— Что, уже и операция состоялась? Быстро же граф Паскевич ответил.

— Судя по донесению, наместник был вне себя, — пояснил Бенкендорф. — Бандиты зверски убили чиновника его канцелярии, титулярного советника Костина. (Дубельт вдруг нахмурился.) Я уж не говорю про польскую девушку. А ведь этот Костин был доверенным человеком. Паскевич его привечал и тянул по службе. В общем, как только поступили сведения от Каминского, наместник отправил в Калушинский лес из Мазовецка пехотный батальон.

— Чем закончилась операция? — быстро спросил Мордвинов.

— Чем она могла закончиться? Полным разгромом банды, разумеется, — сказал Бенкендорф, приглаживая венчики седеющих волос вокруг безукоризненной лысины. — Окружили их лагерь, началась перестрелка. В донесении указано, что из двадцати восьми «мстителей» двадцать один убит или ранен, шесть захвачены.

— А двадцать восьмой?

— Этот, увы, ускользнул. И самое неприятное, что именно он — главарь банды. Это некий Ян Зых, бывший студент Виленского университета. Характеризуется как человек умный, сильный, смелый и, судя по действиям банды, утончённый садист. Распять Костина велел именно он. Надругаться над девушкой перед смертью тоже.

— Ищи теперь эту сволочь, — с досадой обронил Дубельт.

— Сволочь уже ищут, Леонтий Васильевич, хотя вы правы, — не так-то просто, Польша велика…

Бенкендорф звонком вызвал дежурного секретаря и велел подать чаю. Разговор продолжили с чашками в руках.

— Это всё была предыстория, господа, — сообщил граф, откидываясь на стуле. — Главное, — как отреагировал на моё сообщение государь.

— Воистину главное, — пробормотал Мордвинов.

— Государь выслушал с большим вниманием, — продолжал Бенкендорф. — Вы знаете, что Польша для него — тема не только серьёзнейшая, но и больная. Сказал он, что разгром банды, конечно, дело важное. Однако, обрубая щупальца, не пора ли ударить в голову?

— Речь, как я понимаю, о Польском национальном комитете, который квартирует в Париже, — полувопросительно-полуутвердительно произнёс Дубельт после паузы.

— Именно так, Леонтий Васильевич. — Допив чашку, граф с лёгким стуком поставил её на стол. — Здесь, в Царстве Польском, лишь исполнители руководящих планов. Все вожди восстания там, в эмиграции. Значит, в соответствии с поручением государя, мы должны вплотную заняться комитетом и его верхушкой.

Бенкендорф поднялся, — энергично, словно не было утомительного дня.