Наконец он думает, что выпутался, но рейка и вешалки все равно волочатся за ним.

Теперь он целенаправленно огрызается, оборачиваясь назад.

Рейка превращается в щепки так быстро, что кажется, что она скорее делает вид, чем по-настоящему разлетается от стального укуса его челюстей.

Племянник выплевывает щепки, лапой счищая их со стороны своего языка.

Он чувствует в них лес. Он может ощущать дерево на вкус.

Он снова зарычал, просто чтобы послушать этот глубокий рык.

Снаружи, на парковке мотеля, двое мужчин в защитных касках идут от грузовика к дверям. Женщина шумно вдыхает сигаретный дым возле автомата с кубиками льда. На втором этаже вот-вот проснется ребенок, поскольку он только что забрыкался во сне.

Мир полон такого, чего он никогда и не знал.

Слышались крохотные ножки в стенах, мягкие крылья кружились вокруг лампочки, и поверх всего – летучие мыши с их пронзительными криками.

Племянник почувствовал, что его горло распухает.

Он снова пошел к двери, на сей раз чтобы просто ткнуться влажным носом в ручку. От нее по нему прошла искра, и он снова отпрыгнул, приземлившись задними ногами на кровать.

Шкура его дрожала. От радости. От скорости. От голода.

Но маленькое мусорное ведро было пустым.

Потому что вервольфы знают.

Он легко ступил на постель, пахнувшую им, и затем ощутил, что крутится, ступая лапами по мягкому. Когда он улегся, свернувшись носом к хвосту, глаза его были все еще открыты, все еще смотрели. Смотрели, покуда он мог.

Не было ни паники. Ни страха. Это было словно падение внутрь себя.

Когда его тетя вернулась с охоты с двумя большими белыми птицами в руке, державшей их за лапы, она почувствовала это в воздухе, то, что случилось, и уронила птиц, чьи крылья раскрылись в падении.

Она прижала племянника к себе, держала его все крепче и крепче, горячо дыша ему в грудь.

– Ты знаешь, ты с каждым днем все больше похож на него, – говорит она теперь со своей стороны машины. Теперь они, наконец, официально вернулись в Арканзас.

Племянник не знает, кого она имеет в виду, деда или дядю.

Когда дорога кончается, племянник ведет машину по траве, поскольку не хочет, чтобы это было правдой, то, что случилось. Его тетя, наконец, кладет руку на панель. Это значит, что ему надо остановиться.

– С тобой все будет хорошо, – говорит она.

Они выходят из машины вместе.

Трава волнами ходит под ветром.

Его тетя в последний раз снимает одежду. Просто позволяет ей упасть.

Когда я буду вервольфом, я буду носить джинсовые шорты.

Это тайные граффити, которые ее племянник оставлял в тысяче туалетов по всему югу.

Иногда он находит их, проводя пальцем по металлу.

– Я по-прежнему буду здесь, – говорит его тетя, протягивая руку и беря его ладонь.

– Прямо как Даррен, – говорит племянник. – Обещания вервольфа ничего не стоят, разве ты до сих пор не поняла?

Его тетя улыбается.

– Ты даже говоришь, как он, – отвечает она, похлопывая его по груди и на мгновение задерживая там руку.

Во всех историях и фильмах есть человеческие следы, которые в конце концов становятся волчьими.

На небесах вервольфов молодая трава просто смыкается снова. Волчица бежит по лугу, ее настоящий муж ждет ее в тени деревьев, и позади стоит волк, делая снимки своим взглядом, сердцем, носом. Своим пером.

Трудно запомнить каждую отдельную вещь. Но не это.

Я никогда не сожгу этого, Либби.

Это все.

Благодарности

Спасибо тем, кто даже не знает, что я их в это вовлекаю, – Арту Шпигельману, Лесли Силко, Робу Зомби, Джорджу Р.