— Разве твоя мама еще не приехала, чтобы забрать тебя?

— Нет. Мой отец поговорил с твоим отцом. Он сказал, что не против, если я останусь и позанимаюсь еще час. Тебе бы стоило сделать тоже самое. У меня есть всего лишь месяц, чтобы привести тебя в форму.

— Ты ведь понимаешь, что мой отец не выгонит тебя из-за меня?

— Да, я знаю, но все же предпочитаю сдержать свое обещание.

После того дня я узнал все, что можно было узнать о Бетховене, и Дженни была права. Это повлияло на мою игру. Я не мог дождаться занятий в среду, чтобы рассказать ей о том, что я узнал. Жизнь Бетховена была, как говорится, не сахар. У него была тяжелая жизнь, и к двадцати восьми годам он полностью потерял слух. Хотя это его не остановило, он превозмог свой недуг и продолжил сочинять некоторые из самых потрясающих композиций в истории. Даже мой отец высказался по поводу моих непрошеных занятий. Я делал это не для него; я занимался ради нее, ради Дженни.

Мы с Дженни быстро подружились, постоянно общались по телефону или зависали друг у друга в гостях. Чтобы заниматься, конечно. Я действительно научился больше любить фортепиано, и я действительно стал так называемым музыкантом, но кое-что другое привлекло мое внимание, что-то, с чем я никогда не сталкивался. Дженни происходила из богатой семьи, и Барри Холден стал моим примером. Я хотел стать таким, как он. Я хотел владеть пентхаусом на вершине мира, загородным домом на Стейтен Айленд, роскошными автомобилями и ездить отдыхать. И все это я хотел с Дженни Линн Холден.

Мы с Дженни выступили на весеннем концерте в том году, но из-за него у нас была куча неприятностей. Она всегда втягивала меня в неприятности, заставляя меня делать то, чего я не хотел делать. Мы репетировали в течение десяти месяцев подряд, и мой отец был очень счастлив, когда услышал произведение, которое мы хотели сыграть дуэтом. Однажды вечером, после ужина в Нью-йоркском Стейк-хаусе в паре кварталов от школы, наши родители заняли места в первом ряду. Это был наш единственный шанс убедить моего отца позволить нам выступить с нашей собственной композицией.

Разумеется, я чувствовал это. Эмоциональное напряжение, заполнившее концертный зал, ощущалось физически. Мы с Дженни сидели лицом друг к другу и выложились до конца. В некоторых местах она закрывала глаза, но я не отрывал от нее взгляда.

Между нами было какое-то нереальное космическое единство, когда Дженни и я играли. Это было великолепно. Гениально.

Когда мы оба сделали порхающий мизинчик, она на ноте си, я на ноте фа, она улыбнулась мне. Это была не просто улыбка. Это было что-то, что объединило нас. Красивые звуки, вылетавшие из-под ее пальцев, танцующие в акустике зала — это было что-то космическое. Дженни встала первой с той же улыбкой до ушей и протянула мне руку; я встал и присоединился к ней в центре сцены. Она взяла мою руку, и мы оба поклонились зрителям, которые бурно рукоплескали нам, стоя. Мой отец хлопал громче, чем я когда-либо слышал раньше, а обе наши матери смахивали слезы. За всю свою жизнь я не чувствовал ничего подобного. Я понял. Стоя прямо там, выступая перед нашими родителями, я осознал. Я понял, почему Дженни так сильно этого хотела.

— Да, Да! Вы двое участвуете в концерте. Если вы сможете исполнить эту пьесу именно так, вы можете выступать на весеннем концерте, — воскликнул мой отец, сияя от гордости. Все эти годы он пытался заставить меня подготовиться к выступлению на весеннем концерте, и все, что потребовалось, это девочка. Не просто какая-то девочка. Дженни Линн Холден.

— Это было мое самое первое выступление, — сказала Дженни, сжимая мою руку. У меня это выступление тоже было первым, и я хотел это повторить — с ней.

В следующий понедельник, после занятий, я понял, сколько проблем могла доставить эта девочка.