Он вздумал на топком берегу растянуть златые сети,

Сети из злата, из тяжкого металла.

Поднялся прилив и затопил сеть,

Скрыл ее в глубине, и охотник затаился

Над водой в лунной тьме.

И прилетели ночные птицы

Целыми полчищами, бессчетной королевской ратью.

Сели на воду, будто корабли,

Королевские гордые барки с серебряной кормой

и под серебряной мачтой,

Быстрые и яростные в бою,

Теснясь на воде в лунной тьме.

Тяжела внизу сокрытая сеть, ждет наготове.

Но недвижен охотник молодой, опустил руки.

Охотник, тяни сеть, нынче напитаешь детей.

И жена похвалит тебя, хитроумный охотник.

Потянул он сеть, охотник молодой, стянул ее быстро

и крепко,

И вытянул, тяжелую, в тростники.

Тяжела она была, тяжелее злата, но не было в ней ничего,

Не было в ней ничего, лишь вода,

Лишь вода тяжелее злата,

Да одно серое перышко

Из крыла дикого гуся.

Скрылись корабли, серебряные рати, в лунной тьме.

Остались голодными дети, и жена возносила пени,

Но охотник спал и грезил, сжимая в пальцах перо

дикого гуся.

Я начал разговор с того, что вспомнил его отца короля Будека и происшедшие у них перемены. Мы немного побеседовали о старых временах.

– Да, хорошие были годы, – говорил он, подперев кулаком подбородок и глядя в огонь. Он принял меня в своей опочивальне и, когда слуги принесли нам вина, выслал их всех вон. У ног его на звериных шкурах дремали, растянувшись, гончие псы, видя во сне утреннюю охоту. Свежевычищенные охотничьи копья стояли у стены за спинкой его кресла, и отблески огня играли на их сизых стальных гранях. Король расправил могучие плечи и с тоской произнес: – Кто знает, вернутся ли еще к нам добрые времена?

– Ты говоришь о годах, когда мы воевали?

– Я говорю о годах, когда правил Амброзии.

– Добрые времена к нам вернутся, вот только нужна твоя помощь.

Он посмотрел на меня с недоумением и даже какой-то неловкостью. Я старался изъясняться будничными словами, но был слишком очевиден их высокий смысл. Хоэль же, подобно Утеру, любил простое, обыкновенное, ясное.

– Это намек на младенца? На бастарда? Значит, несмотря ни на что, он все же наследует Утеру?

– Да. Я ручаюсь в этом.

Хоэль отвел взгляд и провел пальцем по краю кубка.

– Что ж, мы тут его сбережем. Но скажи мне, к чему такая таинственность? Утер прислал мне письмо, где просит открыто, чтобы я позаботился о ребенке. От Ральфа я не смог добиться толку. Я, разумеется, помогу всем, чем могу, но ссора с Утером мне нежелательна. Из его письма явствует, что этот мальчик будет наследником только в случае, если не появится другой, у которого больше прав.

– Верно. Но не бойся, мне тоже ссора между тобой и Утером нежелательна. Нельзя бросить один лакомый кус двум грызущимся псам и рассчитывать на его сохранность. Пока не родится мальчик, у которого, как Утер говорит, больше прав наследовать престол, для Утера, как и для меня, важно, чтоб был жив и здоров этот. Он посвящен в мои планы – до некоторого предела.

– Ах так. – Он скосил на меня заинтересованный взгляд. Я не ошибся на его счет. К Британии он, может быть, и дружески расположен, но насолить за спиной королю Британии отнюдь не прочь. – До какого же предела?

– Пока мальчика не отлучили от груди, не отняли у женщин и не передали в мужское общество для обучения мужским искусствам. Лет до четырех. После этого срока я его у тебя заберу, и он должен будет возвратиться в Британию. Если Утер вздумает справиться о его местонахождении, придется ему сказать, но пока он не спросит – к чему соваться? Я так полагаю, что Утер вообще не вспомнит об этом ребенке.