|
Трезво оценив ситуацию, я понял, что уложиться в оставшиеся девять суток очень сложно. Поэтому на первые сутки нам надо, как говорили некоторые в моей первой жизни, кровь из носу проехать двести вёрст до Орла.
Ещё не зима, но местами уже выпадал снег, и дорога намного сложнее и тяжелее кавказской. Пора самая унылая, и за окном кареты пейзажи такие унылые и тоскливые, что не хочется даже смотреть в окно. Голые поля, чёрная земля, кое-где припорошённая снегом, серое низкое небо, редкие деревни с покосившимися избами — всё дышало тоской и безнадёжностью русской осени.
— Господи, какая тоска, — пробормотал Василий, глядя в окно. — На Кавказе хоть горы были, красота. А тут…
— Зато дома, — улыбнулся я. — Родные места.
— Родные-то родные, да невесёлые.
Как это ни удивительно, но мы следующим утром были в Орле, и дальше дела пошли веселее. Генерал Куприн предъявлял на почтовых станциях такие подорожные, что смотрители были готовы идти на взлёт, чтобы только угодить. Один из них, увидев печати и подписи, побледнел и едва не упал в обморок.
— Сию минуту, ваше превосходительство! Лучших лошадей! Сейчас! Эй, Сидор, Петька, живо свежих лошадей!
И день и ночь мы, не покидая карет, мчались на юг России. Останавливались только на станциях, чтобы сменить лошадей и наскоро перекусить. Спали урывками, прямо в каретах, качаясь на ухабах. Кости ломило, спина затекала, но мы продолжали путь.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивал я у Василия на третьи сутки.
— Как мешок с костями, — морщился он. — Но держусь. А ты?
— Да так же. Зато мы почти половину пути прошли.
Через пять суток мы увидели Днепр, когда лошади вынесли нас на его крутой берег в славном городе Екатеринославе.
Днепр встретил нас во всём своём величии. Широкая река катила свои воды степенно и спокойно, отражая в своих тёмных водах осеннее небо. Берега его были круты и обрывисты, поросшие редким кустарником, уже почти полностью сбросившим листву. Вода казалась почти чёрной в пасмурный день, лишь изредка проблёскивая серебром там, где пробивались сквозь облака лучи солнца. Река дышала древностью и силой, напоминая о том, сколько веков она несёт свои воды к морю, видя на своих берегах и скифов, и греков, и запорожцев.
— Вот это река! — восхищённо произнёс Василий, выйдя из кареты и разминая затёкшие ноги. — Не то что наша Угра.
— Это ещё не всё, — сказал я. — Погоди, пороги увидишь. Вот где настоящее зрелище.
— А что, опасно? — насторожился он.
— Сейчас — очень. Воды мало, пороги обнажились. По воде не пройти. Будем обходить по суше.
За спиной большая часть маршрута. Но предстоящие пятьсот вёрст по Новороссии намного сложнее. С дорогами здесь намного хуже, хотя стоит ещё тёплая и сухая осень. Мы уже все устали от непрерывной пятисуточной езды. Лица у всех осунулись, глаза покраснели от недосыпа, офицерские мундиры помялись.
Но неожиданно наши планы резко меняются. Нас встречают, и генералу Куприну вручается пакет с каким-то приказом. Курьер, запылённый и усталый, отдал честь и подал запечатанный конверт с сургучными печатями.
Дмитрий Васильевич невозмутимо читает его и с улыбкой поворачивается к нам.
— Вы знаете, господа, а в Севастополь мы не попадём, по крайней мере в этот раз. Нас ждут в назначенный час в Херсоне, и туда нам предписано следовать достаточно оригинальным маршрутом. До Никитина Носа, это пристань ниже порогов, идём прежним порядком. На пристани пересаживаемся на ожидающий нас речной пароход и — в Херсон. А там поднимаемся на борт знаменитого английского парохода «Грейт Вестерн». |