Изменить размер шрифта - +
 — Это правда? Это не сон? Не галлюцинация?

— Братья! Братья пришли за нами! — вторил другой голос, и в нём была такая радость, что у меня самого к горлу подступил комок.

— Русские! Наши! — кричал третий.

Напуганные тюремщики, которые стояли у входа в подвал с побелевшими лицами, дрожа от страха, по моему приказу бегом бросились открывать замки цепей. Руки у них тряслись, ключи звенели. Пока они это делали, мои люди привели в подвал двух кузнецов, которых мы взяли с собой специально для этой цели. Это были опытные мастера, с могучими руками и тяжёлыми молотами. Они тут же, не теряя времени, начали сбивать оковы с узников.

Звон молотов по железу, лязг падающих цепей, крики освобождённых — всё это наполнило мрачный подвал невероятным шумом, который отражался от сводов и становился оглушительным. Несчастных поднимали, выносили на руках к свету. Многие не могли идти сами — ноги отказывались служить после месяцев в цепях, мышцы атрофировались. Их несли на руках солдаты, бережно, как детей.

Несчастных оказалось тридцать пять человек: десять русских офицеров, двенадцать нижних чинов, а остальные — христиане из других стран и армяне.

Я приказал освободить не только их, но и двенадцать египтян, которые оказались в этой тюрьме из-за произвола, творимого властями. Один из них просидел в этом подвале три года без единой прогулки, три года в полной темноте, в цепях. Его преступление заключалось в том, что он не отдал свою юную дочь-красавицу за бея, старого местного развратника, которому было за шестьдесят.

— Благословен час вашего прихода, эфенди! — целовал он мне руки, плача, его борода была мокрой от слёз. — Аллах милостивый послал вас нам! Моя дочь… моя Фатима… она жива? Он не убил её?

— Мы узнаем, — пообещал я, помогая ему встать. — Если она жива, мы её найдём. Даю вам слово.

— Да благословит вас Аллах, эфенди! — повторял он. — Да хранит вас и вашу семью!

Штабс-капитан Александр Викторович Судаков действительно оказался сыном нашего героически погибшего подполковника. Он еле держался на ногах. На нём был почти истлевший русский офицерский мундир — когда-то он был тёмно-зелёным, с красными обшлагами, теперь превратился в серые лохмотья. Через лохмотья было видно, что он крайне истощён — рёбра выпирали, кожа обтягивала кости, и всё тело в синяках и кровоподтёках — свежих и старых, жёлтых и багровых.

Его за строптивость и непокорность последнее время били почти ежедневно. Он отказывался признавать власть паши, отказывался склонить голову, отказывался просить о пощаде. И за это платил кровью. Если бы не наше появление, то за прочитанные стихи он был бы опять сегодня же избит палками по стопам — любимая пытка местных тюремщиков, — и, возможно, сегодняшний день стал бы для него последним.

Когда с него сняли оковы, которыми он был просто прикован к стене за руки и за ноги, тяжёлые железные оковы, натёршие кровавые раны на запястьях и лодыжках, штабс-капитан не смог стоять на ногах и без сил опустился на земляной пол, покрытый чуть ли не сплошь продуктами жизнедеятельности грызунов.

— Господин поручик… — прохрипел он, глядя на меня снизу вверх воспалёнными, покрасневшими глазами. Губы его были потрескавшимися, в уголках рта запеклась кровь. — Это правда? Или я умер и это уже… там? Или это лихорадка? Я схожу с ума?

— Это правда, штабс-капитан, — ответил я, опускаясь перед ним на колено, не обращая внимания на грязь. — Вы свободны. Ваш отец… Ваш отец не забыл вас. Он отдал жизнь, пытаясь вас найти. Он геройски погиб, но перед смертью передал мне приказ — найти вас. И я выполнил этот приказ.

Судаков закрыл глаза, и по его изможденному, заросшему нечёсаной бородой лицу потекли слёзы.

Быстрый переход