|
Лучшие «уникальны и неповторимы». И для того, чтобы все стали лучшими, каждый человек должен работать над собственной душой, нравственно совершенствовать себя, углублять ту неповторимость, которая его отличает. И вот любопытный парадокс: люди, стремящиеся быть «как все», обыкновенно необщительны и замкнуты, хотя, казалось бы, они должны охотно общаться со «всеми». Человек же, чья душа неустанно трудится, остро ощущающий в себе неповторимую личность, наоборот, раскрыт и общителен, ему хочется перелиться в окружающих людей, отдать им что-то, одарить их. И от этой постоянной самоотдачи он становится не беднее, а, напротив, богатеет сердцем.
Поэтому и тревожит меня ответ девушек первого ленинградского медучилища: положительное не удивляет, так как оно и должно быть в жизни. Нет, положительное должно удивлять, как удивляют нас талантливые романы, хорошая музыка, картины старых мастеров. Любое хорошее дело, а стало быть и любой добрый человек, при всей кажущейся естественности и даже легкости, на самом деле рождается если не в муках, то в большой душевной сосредоточенности, которая сама собой не дается.
Но, к сожалению, все мы подвержены этой иллюзии. Нас удивляет только дурное, а хорошее кажется естественным. Нас неприятно поражает, когда человек изменяется к худшему, и мы остаемся почти безучастны, когда видим, что кто-то стал лучше, добрее, участливее. Ведь это же — естественно! А то, что за «естественностью» — тяжкие сомнения, порой горький смех над самим собой, мучительная работа души, остается для нас чем-то незримым, как бы несуществующим.
Конечно, все дурное должно поражать, вызывая негодование. Но пусть и хорошее удивляет, рождая желание удивиться однажды себе самому; рано утром или поздно вечером, когда суета не успела нахлынуть или отхлынула, как большая волна, понять: а ведь я стал добрее, душевнее, совестливее. Понять и больше об этом не думать для того, чтобы не было самолюбования. И — сохранить память об этой великой минуте в форме чувства ответственности для себя и как стимул к дальнейшему самоусовершенствованию.
Неспособность изумляться хорошему сопряжена с неумением вообще это видеть. Один из вопросов анкеты, которую составила Л. С. Солосина в библиотеке имени А. П. Гайдара, гласит: «Как, по-вашему, современен ли Дон-Кихот?»
На этот вопрос получены ответы полярно противоположные. «Современен, но смешон». «Несовременен». «Дон-Кихотов сейчас мало, лично я появиться с ним в обществе не рискнула бы». «Нет, сейчас рыцарей нет».
Разумеется, ответ на этот вопрос подсказан во многом личным опытом. И все же поражает категоричность отрицательных ответов, а их большинство. И тем отрадней, пожалуй, самый глубокий ответ: «Да, современен, хотя Дон-Кихотов сейчас мало, он современен, потому что его доброта, забота об окружающих никогда не устареют, они вечны, его отношение к миру, к женщине, его рыцарство — поражает». Это ответ человека, который умеет «поражаться» высокому и доброму. Но — «поражаться» в романе, написанном гениальным писателем. Ведь в романах люди кажутся в миллион раз более интересными, сложными и глубокими, чем те, кто нас окружает в житейской повседневности. Но для того, чтобы повседневность была похожей по яркости и увлекательности на романы, надо в ее «заурядных» героях видеть ту же сложность и глубину.
…Читатели пишут писателю, когда узнают себя в его образах. Почта, полученная после опубликования статьи «Не убить человека», открыла мне что-то новое в сегодняшней жизни. Я понял, что «мальчик-танк» — действительно «устаревшая конструкция». А вот девушка, которой не удалось себя «переплавить», современна. В ней заключены, судя по письмам, черты и особенности, остро волнующие сегодня. |