— Женя, я замужняя женщина и больше всех на свете люблю своего мужа и дочь. Однако ты мне не кажешься опасным, и у меня нет сил тебя выгонять, и если ты обещаешь, что не будешь насиловать спящую больную женщину, то сиди.

Женя спешно затарахтел:

— Обещаю, обещаю, да, видно, и не смогу. Солдатто мой облажался.

— Это, похоже, для тебя страшнее всего, — Катя говорила не очень четким голосом, уже засыпая, — его же тебе вроде оттяпали.

Замечание нисколько не поставило Женю в тупик, он даже как будто встрепенулся:

— Ты и это знаешь.

— Женька, отвали, я сплю.

Катя провалилась в черную бездну сна.

* * *

Постепенно сквозь черноту начала проглядывать синева с голубыми бликами, откуда-то издалека пробивался тусклый свет. Катя в одной прилипшей к телу ночнушке пыталась вынырнуть из синей толщи воды. Вода, густая, как кисель, сковывала движения. Ни дна, ни поверхности не было видно. Катя задыхалась, с огромным трудом плыла все дальше. Сверху начало проглядывать солнце. Она подплыла к поверхности — это лед, судорожно стала биться о него головой и руками и наконец проломила. Лед крошился, полынья становилась все больше, наконец, хватаясь за край, усилием воли она вытолкнула тело наверх и… снова оказалась в толще воды. В панике, задыхаясь, она снова пыталась вынырнуть на поверхность, преодолевая страх, холод и сопротивление студенистой жидкости, но там ее ждал очередной лед. А сил больше не осталось.

* * *

Катя проснулась, тяжело дыша, как рыба на берегу. В комнате темнота, рядом с кроватью сидел одетый Женя и держал ее руку в своей. Катя посмотрела на окно, оно было не зашторено.

— Привет, чего так темно?

— Ночь на дворе.

— Сколько же я проспала?

— Часов семь. Бедненькая, как же ты намучилась, так стонала. Эта проклятая авария, чертова Лена… Я Павлова ни в чем не виню. Ядовитых змей надо давить без жалости.

— Она же, кажется, была беременна? — Злоба, звучащая в голосе Жени, почему-то раздражала Катю.

— Ага, от меня. — Женю передернуло.

— Как и я.

— Прости, прости меня. — Женя вновь начал всхлипывать и попытался обнять Катю.

— Ну вот, опять все сначала.

— Я любил только тебя, остальное так: спорт, веселье. Мой солдат всегда рвался в бой, и я не мог его удержать.

— Смешно, смешно, теперь уже даже не больно. Время вылечило все, смешно мне теперь это слушать. Я собирала себя заново, память — это мой детский дневник и Гришины рассказы.

— Я помню твой дневник, дурацкий такой, с котенком. Ты мне его еще никогда не давала.

— Лучше бы я тебе вообще не давала. Влюбилась, как под лед провалилась, до сих пор тону. Дневник мой оборвался после выпускного бала, дальше все страницы вырваны. Больше я с такой дырой в памяти жить не хочу. А еще эта Вика стремная с дочкой. — Катя на мгновение замолкла, мелькнула новая мысль. — Подожди, но как же ты узнал, что я здесь? Григорий позвонил? Абсурд. Белка — не успела бы.

Женя легко и как-то даже задорно рассмеялся:

— Да просто все: Вика — это мой брат Виктор. Помнишь его? Она мне позвонила, сказала, что ты нашлась, что ты здесь. Я так обрадовался! Гнал под двести, плакал всю дорогу. Думал, узнаешь ли ты меня, простишь ли? Восемь лет ждал.

— Угу, и сразу в постель, на бедную инвалидку — извиняться. Ты все такой же кобель.

— Да я сам не знаю, как это…

— Ну ладно, ладно.