Дверь антропологической лаборатории может открыться только, если сработает световой сигнал. Посетителя принимают у себя две высушенные кабильские головы с татуировками, мумифицированная ручка в деревянном ящике и восковой слепок головы микроцефала. Среди тщедушных зеленых растений переминается под стеклянными колпаками армия скелетов зародышей, скрепленных тонкими стерженьками.

Два сиамских близнеца с желтой складчатой кожей и подкрашенными хной ногтями на ножках все еще обнимаются в формалиновой склянке с того самого момента, как появились на свет в 1955 году в Каире с помощью французского врача, вдова которого завещала данную жуть музею.

На стенах одинаковых коридоров мелом проставлены номера, однако женщина в белом халате, которая классифицирует черепа и регистрирует поступления, ориентируется, не глядя, по запахам. Точно так же она знает, в каком из шкафов запрятаны в пластиковых пакетах сморщенные мумии, она осторожно берет их, легкие, словно они из картона, эти хрупкие тела цвета дерева, с едким и в то же время сладковатым запахом. Она знает, в каком шкафу хранятся анатомические препараты XIX века, когда еще лепили модели органов, покрывали лаком и склеивали, подкрашивали яркими красками. Она знает, где находятся не попавшие в Музей естественной истории скелет гориллы и большая слоновья челюсть. Она показывает грудную кость в которую вонзилась стрела, она показывает слепки сифилитических наростов, бедренную кость великана, первые окаменелые черепа из Ля Шапель-о-Сен. Она бесшумно скользит меж кривых скелетов рахитиков, мраморных статуй умерших профессоров, острых зажимов больших приборов для измерения черепов, скелетов со сжатыми челюстями, перед окнами, в которые видны кресты и мавзолеи кладбища Пасси. Чувствующиеся временами у разных шкафов сильные запахи больше ее не смущают, они — ее лучшие провожатые. Она больше не обращает внимания на склянки, куда иногда падает солнечный луч и где на виду хранятся отрезанные головы индейцев, привезенные в прошлом веке во Францию, чтобы показывать их вместе с дикими животными на ярмарках, головы пиратов и разбойников банды Бонно, у которых после казни продолжали расти волосы. Единственное, к чему ей не удается привыкнуть — коллекция волос, все эти кудри и косы, небольшие, черные как уголь или же шелковистые образчики в пробирках с надписанными этикетками и разложенные в соответствии с расой и географической областью по большим ящикам, которые она отказывается брать в руки.

Таким образом, у каждого хранителя есть любимые и ненавидимые им предметы: те, о которых он ревностно печется и укрывает, пускаясь на всевозможные хитрости, в герметичных коробах и блестящих сейфах для азиатских платьев из оранжево-розовых тканей, следя за особой сухостью или влажностью, и те, что с его помощью приходят в упадок. Заведующий океанийским собранием считает некоторые экспонаты с Соломоновых островов — сосуды для ритуальных приношений, статуэтки с выпученными глазами — омерзительными. Заведующая собранием американского отдела питает особое расположение к подделкам; эротические экспонаты, представляемые во время продаж как «предметы легкого жанра», расставлены на полках, где кто-то написал мелом «секс-шоп». Экземпляры с отметкой «X» лишились этикеток и их происхождение нужно устанавливать заново. Одна из неоновых ламп, потрескивая, мигает. Бог Сдирания Шкур с лицом, укрытым кожей принесенного в жертву, соседствует с богом Ветра виде дующей обезьяны, богом Огня — несущим на голове жаровню морщинистым стариком, богом Цветов и Музыки, который местами смахивает на черепаху, и богом с Большим Носом, ягуаром, владыкой Ночного солнца.