Бандиты боязливо поежились — все знали, что генерал скор на расправу. А когда выяснится, что это именно они помогли Зигурду уйти…

— Мы высадили их на пляже, к востоку от города, на краю леса. Ну, там где мы обычно встречаемся с нашими… э-э-э… коллегами из Алькантара.

— Я знаю, где это место, — отрезал Бергманн. — Они наверняка собрались в Кастиллу! Хм, я примерно представляю, где именно они могут выйти на дорогу! Нужно срочно выслать погоню!

С этими словами майор резко отодвинул стул и помчался к выходу, чуть не сбив по дороге хозяина таверны, несущего полный поднос самых дорогих блюд для глубокоуважаемых господ.

Бандиты переглянулись.

— Надо валить! — пробормотал одноглазый, и проходимцы ринулись к двери, оставив трактирщика выкрикивать им вслед самые изощренные ругательства, которые он успел выучить за двадцать лет непрерывной работы.

16. Привал

Хрясь!

Топор выпал из рук и воткнулся лезвием в землю. Себастьян едва успел отдернуть ногу с его пути.

«Проклятое дерево!» — он вновь поднял топор и размахнулся, но сзади подошел Зигурд и перехватил топорище рукой.

— Дай сюда! Если ты отрубишь себе ногу, я не собираюсь тащить тебя на своем горбу, — сердито проворчал он.

— Я сам! — воскликнул Себастьян и попытался отнять инструмент.

— Иди уже, «сам», собери лучше хвороста для костра!

— Мы принесли тебе уже целую кучу! — подала голос Доминика, указывая на груду прутьев, сваленную у палатки.

Зигурд тяжело вздохнул.

— Хворост — это сухое дерево! Повторяю: сухое! А не ветки с зелеными листьями! И что я должен с ними делать?

Доминика закатила глаза.

— Сухое, мокрое, какая разница?

— Раз никакой, то разводи огонь! — буркнул Зигурд и швырнул ей походное огниво.

Она гордо вздернула подбородок.

— И разведу!

— Вперед! — бросил наемник и принялся устанавливать следующую палатку.

* * *

Проклятые ветки никак не загорались, остриженные волосы лезли в глаза, нежные пальцы покрылись ссадинами. Через полчаса безуспешных попыток Доминика швырнула кремень и кресало на землю и с надутой миной уселась на бревно. По щекам потекли слезы. Она отвернулась, чтобы Зигурд не увидел, как она плачет. Еще три дня назад весь мир лежал у ее ног, а теперь она все потеряла. Матушка мертва, дворец разграблен, а ее саму по пятам преследуют враги. Нет больше шелковых простыней, роскошных нарядов, армии слуг, готовых моментально исполнить любой каприз. Есть только этот лагерь, обноски, что на ней надеты, и этот чертов хейдеронец, на чью милость она вынуждена полагаться.

Себастьян, который еще четверть часа назад осознал бесплодность ее попыток поджечь сырые ветки, принес из леса охапку хвороста, и Зигурд развел огонь. Он установил над костром треногу и повесил на нее котелок, в котором вскоре весело забулькала аппетитная похлебка.

Над лагерем поплыл соблазнительный аромат. Доминика услышала глухое урчание своего желудка, а рот обильно наполнился слюной. Зигурд достал из сумки нехитрую оловянную посуду, разлил густой суп по тарелкам, нарезал ржаной хлеб и зеленый лук.

— Дамы и господа, кушать подано! — сообщил он.

Путники расселись вокруг большого плоского камня, служившего им столом, и принялись за трапезу. Похлебка выглядела непрезентабельно, но, боги, Доминике никогда не доводилось есть ничего вкуснее! С каждой ложкой горячего супа она ощущала, как тело согревается изнутри, а разум обволакивается томной пеленой сонливости.