— Откуда? — развел руками пожилой. — Кой-кто кинжалов понаделал, а чтоб чего посерьезней, так нет.

— Плохо живете, — поежился продрогший на сыром ветру Люцифер.

— Думаете, стрелять начнут? — робко спросил парень в картузе, украдкой швырнув злополучную самокрутку в огонь.

— Очень даже возможно, — холодно покосился на него Лепис. — С двумя револьверами нам не отбиться… — И, помолчав, тихо, но твердо добавил: — А идти все равно надо. Вся Рига завтра выйдет на улицу.

— Верно, — кивнул пожилой рабочий. — После Питера отсиживаться по домам никакой возможности нет. Пусть они таких нас боятся, безоружных. — Он протянул руки к костру. На просвет они показались густо-вишневыми, как накаленное железо.

— Пойдем в комитет, — нетерпеливо переступая, бросил Люцифер. Ему было знобко, и начинала кружиться голова.

— Я проведу, товарищи! — с готовностью вызвался парень.

Ночь с двенадцатого на тринадцатое прошла удивительно тихо. К утру потеплело, и пошел неправдоподобно лохматый, как на театральной сцене, снег. Над Даугавой, почти свободной ото льда, клубился сырой, непроницаемый туман. Туманны были и судьбы затаившегося древнего города.

— Нынешний день станет для нас роковым, ваше превосходительство, — в утро тринадцатого января сказал губернатору полковник Волков. — Располагаю сведениями, что намечаются крупные демонстрации в центре города. Один только бог знает, в какие беспорядки они могут вылиться.

— Полагаете, что стекутся особо значительные толпы? — Пашков погасил свечи на столе. Жидким подсиненным крахмалом мутнел за двойными рамами поздний рассвет.

— Не удивлюсь, если соберется до двадцати тысяч. Подобная демонстрация угрожает совершенно потрясти всякие основы правопорядка. Если мы дадим ей осуществиться, то город не скоро оправится от шокового состояния.

— А вы не преувеличиваете, Юний Сергеевич?

— Не имею подобной наклонности, — сухо ответил Волков. — Да вы и сами все видите, ваше превосходительство, — почти умоляюще добавил он. — Я уж умалчиваю о том, что Петербург не простит нам постыдной слабости. Это полбеды, как-нибудь перетерпим либо в отставку уйдем. Не о себе, да и не о вас, простите за откровенность, пекусь, Михаил Алексеевич. Подорванными окажутся позиции самой власти монаршей — вот что нельзя пережить. Немецкое дворянство сейчас же качнется в сторону Пруссии. Где же еще ему защиты искать? Даже подумать страшно, как поведет себя в подобных условиях коренное население. Республиканские замашки!

— Это невозможно! — поспешил пресечь губернатор неприятное течение беседы. — У вас больное воображение, Юний Сергеевич!

— Простите старого солдата за откровенность, ваше превосходительство. — Волков истово перекрестился. — Я не переоцениваю опасности положения. Война ведь идет, и какая война! Соседние державы, как волки, уже принюхиваются к запашку крови. Слабость нашу учуяли. Спасибо Стесселю, сдал Порт-Артур, сукин сын!

— Предатель, — сквозь зубы процедил Пашков. — Крепость могла бы еще долго сопротивляться. Такого позора Россия еще не знала.

— Совершенно согласен с вами, Михаил Алексеевич. — В голосе Волкова прозвучали мягкие, вкрадчивые нотки. — Только кое-кто иначе на ситуацию смотрит. Социал-демократы пытаются сыграть на нашей праведной боли, в свою пользу ее обернуть. Их агитаторы только и говорят что о Порт-Артуре! Не Россия, дескать, пришла к позорному поражению, а монархия, что народ только выиграл от военных неудач самодержавия.