Если я тебе в могилу пригоршню швырнул, значит, не я, а кто-то другой тебе швырнет, а я на твои похороны и приходить не стану.

— Неужели? — мелко засмеялся в трубку Альберт. — Неужели так и не придешь?

— Нет, не приду.

— Тогда и я на твои не пойду.

И мужчины дружно расхохотались, понимая, что кто-то один из них прав.

— Ладно, до встречи, — Бирюковскому вконец стал тягостен этот пространный разговор, и он, нажав кнопку, отключил телефон.

Без аппетита дожевав бутерброды, покрошив печенье и поняв, что чай остыл окончательно, банкир поднялся из-за стола. Ему ничего не хотелось делать, но он понимал, оставаться дома в такую гнусную погоду — только усугублять дурное расположение духа. Нужно поехать в город — туда, где капризы погоды не так заметны, заняться каким-нибудь делом, пусть даже самым бессмысленным. А дел у Бирюковского, как у каждого занятого человека, имелась тьма. Дел всегда накапливалось больше, чем свободного времени, и при желании он мог бы работать даже ночью, приумножая свои бесчисленные капиталы.

"Суббота, — задумался Лев Данилович, — день нерабочий, но поеду в офис, в Москву. Там найду чем заняться.

Другая обстановка, другой воздух, другой коленкор".

Он быстро поднялся наверх и стал одеваться. Ему даже не понадобилось отдавать распоряжение насчет машины, охрана и обслуга были так напуганы его странным сегодняшним поведением, что приготовили все заранее, на всякий случай, зная неровный нрав хозяина. Бирюковский даже насвистывал, глядя на то, как преображается в зеркале.

Живот под добротным костюмом, казалось, исчез, он выглядел подтянутым и сильным, только мешки под глазами напоминали о вчерашнем и о тяжелой ночи. Пальто банкир набросил на плечи, хоть в нем и не было надобности, гараж находился в доме, а преодолеть те пять метров, которые отделяли стоянку от крыльца, можно было бы и нагишом в двадцатиградусный мороз, а не то что в это слякотное утро. Дверца «ягуара» мягко захлопнулась, даже не щелкнув, — такое впечатление, будто она приросла, лишь соприкоснулась с резиной. Охрана заняла свои места в джипе, и, чуть буксуя в мокром снегу, машины двинулись к шоссе.

Мягко покачиваясь, дорогой автомобиль уносил Бирюковского от его загородного дома, но не мог унести от тяжелых мыслей и безысходности. Сидя в салоне, он ощущал, насколько мал мир, в котором он всесилен. Теперь тот ограничивался салоном машины. Только здесь царил уют, только здесь чувствовалась надежность, а весь остальной мир казался враждебным Бирюковскому.

Мокрый снег лепил в стекло, «дворники» едва успевали его счищать.

— Ну и мерзкая же погода! — сказал Бирюковский то ли шоферу, то ли самому себе, да эта его фраза и не требовала ответа. — Включи музыку.

Компакт бесшумно исчез в проигрывателе, и со всех четырех сторон на Льва Даниловича полилась музыка.

Это была классика, Моцарт, которого Лев Данилович любил за прозрачность и ясность — без всякой зауми. Это была музыка, понятная и знатокам, и людям, незнакомым с нотной грамотой. Бирюковский гордился тем, что слушает Моцарта, а не «попсу» и не песни, исполняемые бывшими уголовниками.

Они миновали кольцевую дорогу. Теперь полет «ягуара» стал не таким уж стремительным. Это раньше подобным машинам на улицах Москвы уступали дорогу, понимая, что не простой человек едет в такой машине, а как минимум, сын влиятельного министра. Теперь же, наоборот, водители «москвичей» так и норовили подрезать дорогу перед самым носом «ягуара», завидуя владельцу и понимая, что если тот ударит в бампер, то сумма, содранная на ремонт, наверняка превысит не только расходы, но и стоимость старой машины.