Эйва поднялась и, покачиваясь, направилась ко мне. Она наклонилась в мою сторону, и я подумал, что она потеряет равновесие до того, как ее губы встретятся с моими. На вкус она напоминала духи с лаймом. Губы у нее были холодные, но язык теплым, и мы стояли, обнявшись, в то время как ее руки гладили меня по спине и растирали ягодицы. Сквозь водку и лайм я чувствовал ее жар. Мы кое-как, шатаясь из стороны в сторону, зашли в слабо освещенную спальню. Я усадил Эйву на кровать, и она стала покусывать меня между ухом и шеей. Несмотря на обстоятельства, я чувствовал, как в теле беснуется зверь.

– Подожди, дорогая, – сказал я. – Я только приму душ. Но сначала принесу твой напиток.

– О господи, поспеш-ш-ши, пож-ж-жалуйста, – сказала она. Интересно, что она при этом имела в виду – душ или выпивку? Я принес ей еще один термоядерный заряд водки.

Я присел на сиденье унитаза и дал холодной воде в душе стечь несколько минут, прежде чем залез под струи. Через пятнадцать минут, когда я вернулся, Эйва уже раскинулась на кровати и похрапывала. Укрывая ее покрывалом до подбородка, я случайно коснулся теплых губ и не убрал руку. До сих пор я видел две Эйвы Даванэлле: первая была безрадостным, задумчивым призраком, настороженным и готовым зло огрызнуться; вторая – ослепительная изысканность, сплошная улыбка, остроумие и любезность, спокойный смех. Неужели обе были мифами из одной бутылки? Если так, то где между этими крайностями настоящая Эйва Даванэлле?

Может быть, это женщина, которую я видел из кабинета Уиллета Линди в коридоре морга: кулаки крепко сжаты, лицо белое от ужаса конфликта и предстоящей борьбы?

Я, должно быть, испытывал чувство злости и предательства, но не по отношению к женщине, которая своим дыханием сейчас согревала мою руку, а к самому себе. Моя эгоистическая потребность понять противоречия и противостоять им завела туда, где мне не хватало знаний и не имелось решений. Я не мог понять ситуацию, но поскольку она встретилась в моей жизни, уже и не мог со спокойной совестью развернуться и отступить.

Или все-таки мог? Ни один из этих вариантов не вел к успеху.

Еще двадцать минут я смотрел на спящую Эйву, затем пошел на веранду и принялся наблюдать за движением звезд, пока их шепот не утомил меня. И я отправился спать.

Я осторожно постучал.

– Эйва? С тобой все в порядке?

– Дай мне еще несколько минут, – ответила она. – Я… я плохо себя чувствую.

Приглушенный стон. Снова звук рвоты. Я сунул ломтики хлеба в тостер на случай, если ей нужно будет что-то бросить в желудок. Прошло еще минут пять, прежде чем дверь открылась; алкогольное сияние прошлого вечера сменилось крахмальной бледностью, которую я видел в морге. Глаза были красными и слезились. Лоб покрыт испариной. Я распахнул окна и впустил в дом шум залива.

– Я… хм… мне так неудобно, – сказала она. – У меня, наверное, грипп или что-то подобное. Думаю, поэтому напитки ударили мне в голову. – Трясущимися пальцами она заправила пряди волос за уши.

– Ты вчера просто отключилась.

– Грипп, – объяснила она. – Это началось еще на работе.

– Понятно.

– Хм, а мы… то есть…

– Мы были образцом пристойности. Ты устала, и я отвел тебя в спальню. Сам лег на диване. – Я надеялся, что воротник скрывает засосы, которые она оставила у меня на шее, пока я укладывал ее.

Она испытала видимое облегчение, и плечи ее расправились.

– Мне жаль, что я выгнала тебя с кровати. Я… я плохо помню. Но я ведь выпила всего два бокала?

Она пыталась восстановить провал в памяти.

– Ну, может, три, – сказал я.