— Я родился в Свердловске. Мой дед был одним из организаторов Петербургского промышленного училища, он был богатым человеком. Я рос в Свердловске, ушел на фронт, вернулся в Свердловск инвалидом Отечественной войны первой группы. Женился в Свердловске, моя дочка родилась в Свердловске. Мама была оргсекрета-рем Союза писателей Урала при Бажове, мой отец был директором детского отделения железнодорожной клиники. Со Свердловском меня связывает очень много, хотя, в общем, уже после войны я там не жил. К этому городу у меня очень двойственное чувство, сентиментальное чувство детских воспоминаний и большая нелюбовь, потому что этот город был суровым городом по отношению к родственникам, к маме и всем, мы были лишенцами, и много пришлось хватить лиха. Там расстреляны братья моего отца. Но были и остались в памяти прекрасные моменты. И сейчас я очень рад, что ребята из Свердловска, глубокие, умные, смелые, пишут письма моей маме, с некоторыми я здесь уже встречался. Свердловск я чувствую городом, где я родился.

— Как вы относитесь к проблеме возвращения эмигрантов на родину?

— Насколько я знаю, почти никто из творческих лю дей не собирается возвращаться, но все хотят приехать с лекциями.

— Вы довольны приездом в СССР?

— Очень сложное чувство. Я человек практический и буду доволен, если это принесет пользу. А вообще, я здесь смертельно устал. Единственное удовлетворение принесло мне свидание с друзьями, семьей, с подругами молодости.

— Вы, видимо, не успели еще познакомиться в достаточной мере с нашей жизнью, но скажите, появилась ли бы у вас необходимость уезжать обратно в США?

— Вопрос поставлен неправомочно. Мне 64 года, я прожил на Западе уже много лет. В Америке я имею много заказов, план выставок на ближайшие пять лет. Кроме того, у меня есть недвижимость, я не бедный человек, а здесь у меня нет ни работы, ни мастерской, ни квартиры. ничего. Как вообще можно сопоставлять такие вещи? Если даже бросить на весы сентиментальность, то я не думаю, что она перевесит всякие жизненные возможности там, на Западе. Да я, честно говоря, вообще не сентиментальный человек.

— А я вот слушал вас и вижу, что вы не калифорнийский профессор и не американский гражданин, а русский человек, поскольку все ваши воспоминания связаны с солдатской жизнью, о чем вы сегодня не раз говорили. Вы вспомнили даже, сколько стоила водка в то далекое время, в пору вашей юности. Как же от этого можно отказаться?

— Конечно, как и все мы, я тоже грешен и тоже пью водку. Но в первую очередь я скульптор. И все, что я оцениваю, я оцениваю с позиции: делать свое очередное распятие. Это единственная оценка моего существования и всего, что я хочу. Поэтому водка — это хорошо, друзья — это хорошо, «Катюша» — это хорошо, но мне надо работать. Может быть, мне будет хорошо, и здесь, но пока я делаю распятие у себя в студии в Нью-Йорке…

Май 1990 — февраль 1991 г.

НЕИЗВЕСТНЫЙ — РЕКВИЕМ В ДВУХ ШАГАХ, С ЭПИЛОГОМ

Памяти лейтенанта Советской Армии

2-го Украинского фронта

Эрнста Неизвестного, павшего в атаке

«ЛЮБИТЬ И ЖИТЬ — ЛИШЬ РВЕНЬЕ К НОВИЗНЕ»

Когда Надежда и Осип Мандельштамы приезжали в Ленинград, они останавливались в доме Надежды Вольпин. Однажды маленького сына хозяйки спросили, показывая на Осипа Эмильевича: «Кто этот дядя?» Ребенок без запинки ответил: «Это — дядя «О». Мандельштам был удивлен столь образному мышлению мальчика.

…Квартира в писательских домах на Аэропортовской. Я примчался сюда после взбалмошного звонка: «Ты что, не знаешь, что в Москву прилетел Есенин-Вольпин. Да, да, тот самый, сумасшедший математик и поэт, который не вылезал при Андропове из психушек…»

— Итак, вы — сын Сергея Есенина.