|
Говорить над могилой Виктора Платоновича родственники попросили именно его, Максимова. Гордится тем, что в редколлегии «Континента» были и есть лучшие умы: Сахаров, Бродский, Буковский, Аксенов. Джилас, Ионеско, Конквест, Неизвестный, Коржавин… Кстати, добавил — 63 номер, «апрельский», планируют составить Игорь Виноградов и Сергей Каледин. Отверг мою параллель его судьбы и дела с Герценом: «Я не хочу никаких революций, нигде». Считает, что на Востоке нет политических структур, способных выдвинуть настоящего лидера. — Он не видит адекватных самому процессу фигур ни в Кренце, ни в Младенове, ни в Ярузельском. Рассказывал о встречах с Андреотти, Колем, Бегином. Его мнение о Горбачеве: «Иностранная политика в высшей степени эффективна, внутренняя — краховая. Хорошо бы видеть в Горбачеве дальновидного стратега, но пока он часто идет за событиями».
— А можно посидеть в кресле редактора великого «Континента»? Первая улыбка на лице моего собеседника: — Посидите, но только штаб-квартиру я перевел в Бельгию. Это жилище у нас как бы временное, хочу, чтобы дочери доучились в парижской школе, а основной дом у нас в Брюсселе. Года через три-четыре переберусь туда. Там есть сад, там тихо, много места. Там я могу принимать своих друзей. «Старую ложь на новую?! Ярлыков не боюсь. Мне дороги и Булат Окуджава, и Василин Белов. Все мы — жертвы социального соблазна». — Я против того, чтобы ревизировать нашу собственную историю, чтобы новая ложь заменяла старую. Я против того, что люди, которые еще вчера говорили одно, теперь говорят другое, ни в чем не раскаиваясь. Не могу со всем этим согласиться. Мне скоро шестьдесят лет, мне не много осталось в этой жизни, чтобы я чему-то аплодировал. И пусть наклеивают какие угодно ярлыки, извлекая мои стишки о Сталине сорокалетней давности, как это сделал «Огонек», это прием дешевый. В те годы такие же стихи писали и Твардовский, и Яшин, и многие, многие другие. Я не боюсь ярлыков, уже давно поборол в себе страх перед интеллектуальным террором, изжил его из себя. И я буду говорить то, что думаю. «Там, на крайней точке поиска, где правда жестоко предельна, где борьба приводит на край гибели, где абстрактный выбор становится абсурдом, а решает импульс живой души, — там, на краю, стоит сегодня Владимир Максимов». Лев Аннинский. — Когда мне предлагают присоединиться то к одному лагерю, то к другому, будь то баклановское «Знамя», яковлевские «Московские новости» или лагерь славянофилов, — я не хочу присоединяться ни к кому. Я присоединяюсь только к отдельным людям. Для меня качество того, что делает человек, выше идеологии, которую он исповедует. С одной стороны, мне близок и дорог, пред-положим, Булат Окуджава, но мне также близок и дорог, чтобы он там ни говорил, Василий Белов, потому что «Привычное дело», я утверждаю, — это классика русской литературы. Я могу с ним спорить, могу полемизировать, он слишком эмоционально воспринимает трагедию нашей деревни. Но пусть и Белов, и Распутин, и Астафьев посмотрят дальше: а что делало наше крестьянство в семнадцатом-восемнадцатом годах? Прочтите «Окаянные дни» Бунина! Вот я и говорю, что когда вы спуститесь в самое начало, дойдете до самой сути, то вы понимаете, что при всей чудовищности этого вывода виноватых-то не было. Каждый из нас в этом участвовал. И большевики виноваты, и Сталин виноват, и Ленин виноват. Он тоже был жертвой социального соблазна. Того, что преследует мир на всем протяжении его существования. Откуда родились утопии? Ранний Ленин? Поздний Маркс? Почитайте Платона, Кампанеллу, Томаса Мора! Там изложена вся программа того, что утопическое общество может стоять только на репрессивной системе, там все определено, кого надо сажать, кого убивать, как заставлять работать. |
