А вообще на Западе, я не знаю, как в области их собственных литератур, но что касается русской литературы, то как беспомощны их оценки, беспомощны до такой степени, что я и не ожидал. Категории оценок такие: или ты третий Пастернак, или пятый Толстой, четвертый Достоевский или второй Солженицын. Обязательно им надо кого-то притянуть. Ничего серьезного о себе я не читал. Да и не только о себе — о многих. Не хочу говорить о тех. кто бегает по рецензентам, навязывается. льстит. Не пойду я ни к каким профессорам, рецензентам. У меня семья, я занят, мне не до этого. Да и надоело, хватит с меня пятнадцати томов рецензий. Нахлебался этого всего, ну подумаешь, похвалят или не похвалят. Я вообще к рецензиям отношусь подозрительно. не верю, когда хвалят, не верю, когда ругают. Когда хвалят, думаешь, что он просто к тебе хорошо относится, но так ничего и не понял — это видно по отзыву.

И все-таки я понял: дело его жизни не только десять томов собрания сочинений, не только слово и свой читатель. Цело его судьбы, всей самой сердцевинной части жизни (Владимир Максимов родился 27 ноября 1930 года) — журнал «Континент». Его имя слилось с этим емким легкокрылым словом. Их не разорвать. Когда Максимову было тяжело, помогал «Континент». Сейчас, когда тяжело «Континенту», его создатель выручает его: последний. 62-й номер выпущен на средства главного редактора и его заместителя Наталии Горбаневской.

Нам это может показаться странным. Но нет ничего необычного в том. что человек «заглянул в бездну» (название романа писателя). Ведь Владимир Максимов всегда стоял на краю. На краю поиска, где правда предельно жестока.

Декабрь 1989 г.

Анатолий Рыбаков возражает Владимиру Максимову: «Из Парижа! Понятно?!»

Эту сцену я наблюдал летом 1979 года в Ялте.

Дорожный швейцар с галунами на форменной куртке и на фуражке, с орденскими планками на груди не впускал человека в гостиницу «Ялта». Человек был не один, их было двое, отец и сын. Украинцы. Отца швейцар пускал — иностранец, турист, а сына нет — советский гражданин.

…В 1938 году отец из Западной Украины уехал на заработки в Канаду, оставив дома жену и маленького сына. После войны отец перебрался во Францию и начал разыскивать семью. Жена умерла, мальчик воспитывался у чужих людей, разыскать его в тех условиях запросами и перепиской — задача, казалось, невыполнимая. Но отец искал и наконец нашел в конце семидесятых годов — сыну было уже за сорок. Но увидеть его он мог, только приехав в СССР в составе туристской группы. Область, где жил сын. не входила в туристский маршрут. Сын следовал за отцом по Союзу из города в город. Как умудрялся доставать билеты и поспевать в назначенный день в назначенный город — непонятно. Но он хотел видеть отца и поспевал.

Группа приехала в Ялту. Приехал и сын. Отец жил в лучшей гостинице города, сын спал на скамейке возле гостиницы, отец питался в дорогом ресторане, сын — в закусочной на набережной, стараясь не уходить далеко от скамейки — единственного места встречи с отцом: того вообще из группы не отпускали. Дородный швейцар бдительно охранял вход, с холопским подобострастием раскрывая дверь перед иностранцами и с таким же холопским пренебрежением отталкивая граждан советских. Я спросил его:

— Что же вы сына к отцу не пускаете?

— Сын наш, советский, не полагается, а отец откуда? Из Парижа! Понятно?!

И, как человек государственный, добавил многозначительно:

— Валюта.

— Сын на скамейке спит.

— Перебьется, мы в войну на земле спали.

— Где воевали-то?

Оказалось, мы с ним почти однополчане, оба служили в 8-й Гвардейской армии, только в разных частях.

— Пустили бы сына этого…

— Не могу, не положено… Отец из Парижа! Понятно?!

Пошел я к администратору.