— …Боюсь, нам не повезло со временем, Пол, — говорила она. — Потому что завтра у меня последний день перед отпуском, а я ведь не знала, что ты приедешь, поэтому договорилась с подругой провести неделю в Блэкпуле. Но мы можем встретиться снова завтра вечером, если ты не против, — приходи к нам на ужин или вроде того, как тебе такая мысль?

— Отлично. Приду.

— Вот и славно. Приходи обязательно! Особенных разносолов не обещаю, но мы можем заранее подкрепить организм сегодня, если поедим по-настоящему. Боже, как я хочу есть! А ты?

Она повела его в «неплохой ресторан, который берет продукты с черного рынка», — теплое тесноватое помещение на втором этаже, явно для «своей» клиентуры; они сидели там в окружении американских офицеров и их спутниц, понемногу справляясь с толстыми ломтями жареного мяса (конины, сказала она). Их вдруг охватила взаимная неловкость, как детей, попавших в незнакомый дом, но вскоре после этого, в другом пабе, они пустились в воспоминания.

— Странная вещь, — сказала она. — Сначала я жутко скучала по папе, это было как болезнь, но потом уже не могла его даже как следует вспомнить. А теперь… не знаю. Его письма кажутся такими… ну, вроде как громкими и пустыми. Какими-то пресными.

— Да. Он вообще очень… да.

— А однажды во время войны он прислал мне брошюрку Министерства здравоохранения о венерических болезнях. Не слишком тактично с его стороны, как по-твоему?

— Да, конечно. Не слишком.

Но она помнила о бумажных куклах и заводном поезде. Помнила их отважный прыжок с клена — оказывается, больше всего она боялась врезаться в ужасную ветку, которая росла ниже; а еще помнила свое ожидание в машине в тот день, когда их родители кричали друг на друга. Она помнила даже, что Пол вышел к ней попрощаться.

Под конец вечера они перебрались в третий или четвертый бар, и там она стала говорить о своих планах. Может быть, она вернется в Штаты и поступит в колледж — этого хотел их отец, — но есть и другая возможность: она вернется и выйдет замуж.

— Да ну? Ты серьезно? За кого?

Она чуть улыбнулась — в первый раз он увидел на ее лице неискреннее, лукавое выражение.

— Я еще не решила, — сказала она. — Потому что, понимаешь ли, предложений сколько угодно… ну, почти сколько угодно. — И она извлекла из сумочки большой дешевый американский бумажник с пластиковыми рамочками для фотографий. В нем оказалась целая галерея портретов американских солдат — одни улыбались в объектив, другие хмурились, и почти все были в форменных пилотках.

— …А это Чет, — говорила она, — он милый; сейчас он уже у себя в Кливленде. А это Джон, он скоро возвращается домой, в маленький городок на востоке Техаса; а это Том; он милый; он…

Снимков было, наверное, пять или шесть, но казалось, что больше. Среди женихов был летчик со знаками отличия, который выглядел весьма солидно; однако в другом претенденте на руку сестры Пол опознал тыловика-снабженца, а к ним солдаты, понюхавшие пороху, относились с легким презрением.

— Ну и какая разница? — возразила она. — Мне все равно, что он делал на войне и чего не делал; какое отношение это имеет ко всему остальному?

— Да, я думаю, ты права, — сказал он; Марсия убирала бумажник в сумочку, а он пристально наблюдал за ней. — Но послушай, ты любишь кого-нибудь из этих ребят?

— Ну разумеется, конечно… то есть наверно, — сказала она. — Но это же легко, правда?

— Что легко?

— Любить кого-то, если он милый, и если он тебе нравится.