— Все! Хана! Твоя взяла, падла!

Однако Голенко был беспощаден. Повалив Резника на пол, он продолжал его избивать, а тот из последних сил сопротивлялся, и, сцепившись, они катались по полу, круша посуду и мебель. Получая ответные удары, Дмитрий окончательно озверел и, войдя в раж, мертвой хваткой схватил противника за горло. Так бы и удушил до смерти, если бы не мать.

Сначала, когда началась драка, Оксана онемела от ужаса, а потом металась около них, пьяно причитая и хватая за руки, которыми они молотили друг друга. Разнять их так и не смогла, но когда сын стал душить любовника, схватила острый кухонный нож и, занеся над Дмитрием, испустила истошный вопль:

— Остановись, подонок, не то убью!

У нее был такой страшный вид, что сын выпустил горло врага и поднялся на колени, тяжело переводя дыхание. Этой мгновенной передышки хватило Резнику, чтобы выхватить из заднего кармана пистолет. Собрав остатки сил, бандит вскочил на ноги и направил его на стоявшего на коленях Голенко:

— Ну молись Богу, падла! Если он тебя примет.

— Илюша! Не делай этого! — взвизгнула Оксана, выронив нож и хватая его за руку, из-за чего выстрел, предназначенный ее сыну, попал в потолок.

— А ну, пошла, курва! — рявкнул на нее Резник, грубо отталкивая от себя, но пока высвобождал свою руку, Дмитрий подобрал кухонный тесак и с размаху воткнул ему в бок. Это был конец! «Вор в законе» захрипел, и ему сил достало лишь, чтобы выдернуть нож, после чего он свалился замертво, заливая пол кухни хлынувшей из раны кровью. Убийца остался стоять, тупо глядя на то, что наделал, а Оксана упала на труп любовника и, заливаясь слезами, целовала его волосатую грудь, повторяя как безумная:

— Илюшенька мой! Что же это такое? Илюшенька мой!

И когда до нее дошло, что он мертв, впервые в жизни потеряла сознание.

* * *

Оксана очнулась от того, что перетрусивший Дмитрий отчаянно тряс ее за плечо, приговаривая:

— Ну приди же в себя, ма! Ну приди же!

Она все еще лежала на трупе Резника, который стал уже остывать, и когда, ощутив его смертельный холод, осознала безвозвратность утраты, то взвыла, как раненая волчица. Ее сын-убийца некоторое время тупо наблюдал, как тяжело страдает мать, но потом снова занервничал и зло бросил:

— Все! Подбери сопли, ма! Не стоит из-за него мучиться! Туда ему и дорога!

Однако Оксана вновь уронила голову на столь дорогую для нее, но уже бездыханную волосатую грудь, и, поливая ее слезами, запричитала:

— Миленький мой Илюшенька! Что же ты меня оставил, безутешную? Я ли тебя не любила? И за что тебя погубил мой негодяй? Уж лучше бы он не родился на свет!

Внезапно Оксана прекратила рыдать, поднялась и с такой ненавистью взглянула на Дмитрия, что он, не выдержав ее взгляда, понуро опустил голову.

— Ты не сын мне больше, подлый убийца! — тихо, но твердо произнесла она и, указав на дверь, потребовала: — Уходи и никогда больше здесь не появляйся!

— Ладно, ма, только… помоги мне убрать… это, — боязливо кивнув на труп, запинаясь пробормотал Голенко. — Ты ведь не хочешь, чтобы нас загребли мусора? Соседи слышали шум и могли стукнуть в ментовку!

— Это тебя они загребут, негодяй! Вот и убирай! — враждебно бросила ему мать, повернувшись, чтобы выйти из кухни.

— Не спеши в тюрягу, ма! — остановил ее окриком подонок. — На ноже ведь остались и твои пальчики! Скорее поверят, что это ты убила своего хахаля!

Как ни странно, эта подлая угроза заставила его мать опомниться.