|
С тех пор уже в течение тринадцати веков старший сын каждого поколения Нуссейба становится хранителем ключей. В какой-то момент к этой долгой традиции присоединилась ещё одна, уже тайная. Когда отец передаёт сыну ключи, он говорит ему: «Когда тебя спросят, ты ли имеющий ключи, тот, кто открывает, и никто не открывает, и закрывает, и никто не закрывает, ты должен ответить: «Седьмое и девятое». Мы заучиваем это наизусть и уже многие века произносим в ответ на вопрос, который задали сегодня вы.
Седьмое и девятое, опять семь и девять, Дантовы числа, но к чему они относятся на этот раз? — Желаете ли что-нибудь ещё, госпожа? Уже поздно… Я легонько покачала головой, чтобы выйти из задумчивости, и взглянула на Муджи Нуссейбу. Генеалогическое древо этого человечка было древнее, чем у многих королевских домов Европы, и тем не менее по его внешнему виду никто не мог бы отличить его от обычного официанта в кафе. — И много людей приходили и задавали вам такой же вопрос, как я? Ну, то есть… — Понимаю, понимаю… — поспешил ответить он, делая мне знак рукой, чтобы я замолчала. — Отец передал мне ключи десять лет назад, и с тех пор я повторял ответ девятнадцать раз. С вами — двадцать. — Двадцать! — Мой отец повторил его шестьдесят семь раз. Кажется, там было и пять женщин. Кремень велел мне спросить ещё и про Аби-Руджа Иясуса, но хранитель ключей не дал мне такой возможности. — Мне действительно очень жаль, госпожа, но мне нужно идти. Дома меня ждут, и уже поздно. Надеюсь, я вам чем-то помог. Да хранит вас Аллах. И, сказав это, он быстрым шагом исчез, оставив меня с большим числом вопросов, чем были у меня до разговора с ним. Внезапно перед моим лицом материализовалась рука без туловища, но с сотовым телефоном. — Позвонишь своим дружкам? — спросил меня Пьерантонио.
— «Седьмое и девятое»? — воскликнул капитан, гигантскими шагами расхаживая из конца в конец кабинета. Он был похож на льва в клетке; уже четыре дня он сидел взаперти и набирал на компьютере фразы молитвы, чтобы увидеть, появляются ли они в каких-то других документах, и достиг лишь того, что пропустил встречу с хранителем ключей, а также утратил немногое оставшееся у него терпение, услышав данное мне им загадочное указание. — Вы уверены, что он сказал: «Седьмое и девятое»? — Абсолютно уверена, капитан. — «Седьмое и девятое», — задумчиво повторил Фараг. — Седьмое испытание и девятое, которого нет? Седьмое и девятое слово в молитве? Седьмой и девятый стих круга гневливых? Седьмая и девятая симфонии Бетховена? Седьмое и девятое что-то, чего мы не знаем? — Какие на этом уступе у Данте седьмая и девятая строфы? — Но я же говорил вам, что в четвёртом круге, кроме дыма, ничего интересного! — зарычал Глаузер-Рёйст, не прерывая своего отчаянного хождения. Фараг взял со стола экземпляр «Божественной комедии» и начал искать шестнадцатую песнь «Чистилища». Капитан презрительно смотрел на него. — Меня что, вообще никто не слушает? — пожаловался он. — Седьмая строфа шестнадцатой песни, — сказал Фараг, — с 19-го по 21 стихи гласит: — О чём это пишет Данте? — поинтересовалась я. — О душах, которые приближаются к ним с Вергилием. Поскольку, ослеплённые дымом, они их не видят, они знают об их приближении, потому что слышат, как те поют «Agnus Dei». — «Agnus Dei»? — завопил Кремень. — Молитву, которую мы читаем во время мессы, когда священник преломляет Хлеб: «О Агнец Божий, принявший грехи мира, прими молитву нашу!» — Я же говорил вам, что эти строфы тут ни при чём! Фараг снова перевёл глаза на книгу: — Вот девятая строфа этой же песни: — Души удивляются присутствию живого на уступе, — заключила я. |
