|
Все они были покрыты стеклом, так что останки Константина можно было увидеть довольно легко. Конечно, утверждать, что это было Константином Великим, было бы очень опрометчиво, потому что о его высоком происхождении свидетельствовали только имперские украшения, череп был самым обыкновенным. Однако на этом обыкновенном черепе красовалась золотая стемма, усыпанная драгоценными камнями, от которой прямо дух захватывало, и, к ещё большему нашему изумлению, она была увешана прекраснейшими катафеистами, ниспадавшими из-под туфы. Остальная часть скелета была покрыта великолепным скарамангием, закреплённым на правом плече фибулой и полностью затканным золотом и серебром с каймой с нашитыми аметистами, рубинами и изумрудами и кромкой из жемчужин одна другой лучше. На шее у него был лорос, а на поясе — потрёпанная акакия, без которой не обходился ни один уважающий себя византийский император.
— Это Константин, — слабым голосом вынес вердикт Фараг. — Похоже, да… — Басилея, когда мы всё это опубликуем, мы прославимся. Я быстро повернулась к нему. — Как это «когда мы всё это опубликуем»? — Я ужасно возмутилась и внезапно поняла, что у нас были одинаковые права на научную проработку этого открытия и что мне придётся разделить славу с Фарагом и Глаузер-Рёйстом. — Капитан, вы тоже собираетесь делать научные публикации? — спросила я его, глядя сверху вниз. — Разумеется, доктор. Вы что, думали, что всё это — ваша личная собственность? Фараг засмеялся и спрыгнул на пол. — Не обижайтесь, Каспар. У доктора Салины упрямая голова, но золотое сердце. Я собиралась ответить ему по заслугам, когда вдруг слабый шум, начавшийся всего несколько минут назад, превратился в гудение, как от множества мельничных лопастей, яростно вращаемых ветром. Этот образ в конце концов оказался не таким уж нелепым, потому что неожиданный порыв ветра, вырвавшийся из ботросов, закружил мне юбку и толкнул меня на саркофаг. — Да что же это? — возмутилась я. — Боюсь, доктор, начинается веселье. — Оттавия, держись покрепче. Не успел Фараг договорить, как порыв ветра превратился в шквал и тут же в ураган. Факелы сразу погасли, и мы оказались в темноте. — Ветры! — прокричал Фараг, с силой хватаясь за край саркофага. Капитан Глаузер-Рёйст, которого ветер застиг на открытом месте, зажёг фонарь и, прикрыв глаза рукавом, попытался пройти два-три метра расстояния, отделявшего его от нас. Но ветер дул так сильно, что продвинуться вперёд он не мог. Так же, как Фараг, я изо всех сил вцепилась в край саркофага, чтобы не дать этому сумасшедшему циклону сбросить меня на землю, но скоро поняла, что долго не продержусь, потому что пальцы у меня болели, так сильно я сжимала камень и сил уже не оставалось. Скорость ветров непрестанно нарастала, и от них у меня слезились глаза, и по щекам текли целые ручьи слёз, но хуже всего было не это; худшее началось, когда каждый из сыновей Эола добавил в своё дуновение особенности, которыми был известен: Борей, Апарктий и Геллеспонтий постепенно становились холоднее и достигли невыносимой ледяной температуры. Фраский и Аргест до этого не дошли, но в их порывы добавились капли, которые от холода схватывались и превращались в град, так что казалось, что в нас откуда-то стреляют ружейной дробью. Наступил момент, когда боль стала настолько невыносимой, что мои руки разжались, и я была повержена на землю, как писал Данте — теперь его слова стали предельно ясными, а мои глаза и дальше слезились от яростных сухих и резких порывов Апелиота и Эвра. Но если Фраский и Аргест плевались градом, Эвронот, Нот и Либанот стали испускать жестокие раскалённые клубы воздуха, которые плавили лёд и обжигали кожу. |
