— Знаете, что я вспомнила? — шутливо спросила я.

— Наверняка то же, что и я, — быстро ответил он. — Это как возвращение в константинопольскую цистерну?

— На самом деле нет, — ответила я. — Я подумала, что на этот раз мы не прочитали Дантовы стихи о шестом круге.

— Это вы не прочитали, — презрительно уколол Глаузер-Рёйст, — потому что я прочитал.

Мы с Казановой виновато переглянулись.

— Тогда расскажите нам что-нибудь, Каспар, чтобы мы знали, в чём тут дело.

— Испытание в шестом круге намного проще, чем в предыдущих, — начал пояснять Кремень, пока мы углублялись в галереи. Стояла жуткая вонь, и вода была такая же мутная, как в константинопольской цистерне, но, слава Богу, на этот раз её беловатый цвет был вызван присутствием известняка, а не потом сотен ног рьяных верующих. — Данте использует коническую форму горы Чистилища, чтобы постепенно сокращать размеры уступов и величину наказаний.

— Да услышит вас Господь! — с надеждой воскликнула я.

Рельефы на третьем уровне были не менее оригинальны, чем на первых двух. У александрийцев в Золотом веке не было религиозных противоречий или взаимоисключающих верований: они без проблем хоронили останки в катакомбах, вверенных под защиту Осириса и украшенных рельефами с Дионисом; эклектика в правильном понимании этого слова, которая стала основой их процветающего общества. К сожалению, всё это кончилось, когда официальной религией Византийской империи стало раннее христианство — культ, резко отвергавший все другие.

— Шестой круг тянется в двадцать второй, двадцать третьей и двадцать четвёртой песне, — продолжал свой рассказ Кремень. — Души обжор без конца кружат по уступу, на каждом конце которого стоят две яблони с кроной в форме обращённого вниз конуса.

— Это очень похоже на форму египетского папируса, — вставил Фараг.

— Вы правы, профессор. Это можно воспринять как скрытое указание на Александрию. Как бы там ни было, с этих деревьев свисает множество аппетитных плодов, которые несущие кару за чревоугодие не могут достать. Но, кроме того, на них также льётся ароматный напиток, который они не могут проглотить, поэтому они бродят по уступу с ввалившимися глазами и бледными от голода и жажды лицами.

— И Данте, как всегда, встречает множество старых знакомых и друзей, так ведь? — спросила я, и тут же в глубине зала передо мной мелькнул кадуцей. — Идём туда, — указала я. — По-моему, я что-то заметила.

— Но как же кончается испытание? — снова спросил Фараг у капитана.

— Пылающий, как огонь, ангел красного цвета, — ответил Кремень, — указывает им подъём к седьмому, последнему уступу и стирает со лба Данте отметину греха чревоугодия.

— И всё? — спросила я, борясь с водой, чтобы поскорее дойти до стены, на которой я уже ясно видела большой кадуцей Гермеса.

— И всё. Всё становится проще, доктор.

— Вы даже не знаете, капитан, что бы я дала, чтобы так оно и было.

— Наверное, то же, что дал бы и я.

— Керикейон! — вырвалось у Фарага, и он коснулся рисунка руками, как правоверный иудей касается Стены Плача. — Я готов поклясться, что два года назад его здесь не было.

— Ладно, ладно, профессор… — упрекнул его Кремень. — Оставьте эту гордыню. Признайтесь, что вы могли о нём забыть.

— Да нет, Каспар, нет! Тут действительно слишком много залов, чтобы запомнить их все, но такой символ обязательно привлёк бы моё внимание.