Выпив из стакана жидкость, которая даже по вкусу не напоминала воду, я заснула глубоким сном и больше ничего не помню.

7

Из тенет сна я выпутывалась постепенно, очень медленно покидая глубокое забытье, в которое погрузилась после прохода сквозь ужасное огненное кольцо. Я ощущала расслабленность, мне было хорошо, и меня заполняло невероятное ощущение блаженства. Первым из моих чувств пробудилось обоняние. Приятный запах лаванды дал мне понять, что я уже не в деревне Антиохия. Я в полудреме улыбнулась, радуясь этому знакомому, приятному запаху.

Вторым пришёл в себя слух. Около меня слышались женские голоса, говорившие шёпотом, приглушённо, чтобы не потревожить мой сон. Однако, ещё не раскрывая глаз, я прислушалась и безмерно удивилась, поняв, что — о, неосуществимое желание! — впервые за свою долгую жизнь исследователь византийского греческого языка имеет величайшую честь слышать его в живой речи.

— Надо её разбудить, — шептал один из голосов.

— Ещё нет, Заудиту, — ответил другой. — И, будь добра, выйди отсюда и больше не шуми.

— Но Тафари сказал, что остальные двое уже обедают.

— Чудесно, пусть обедают. А девушка будет спать столько, сколько захочет.

Конечно, я тут же открыла глаза, и ко мне вернулось зрение, третье из моих чувств. Поскольку я лежала на боку, повернувшись к стене, первым, что я увидела, был красивый бордюр с флейтистами и танцовщиками, написанный альфреско на гладкой стене. Среди блестящих, насыщенных красок выделялись великолепные детали, выписанные золотом, а в цветовой гамме преобладали румяно-коричневый и бордовый тона. Или я умерла и нахожусь на небесах, или грежу наяву, с открытыми глазами. И тут я поняла: я в Земном Раю.

— Видишь?.. — прозвучал голос той, что хотела дать мне поспать. — Всё ты со своей болтовнёй! Уже разбудила!

Я лежала к ним спиной и не пошевелила ни одной мышцей. Откуда они узнали, что я их слышу? Одна из них склонилась надо мной:

— Хигейя, Оттавия.

Я очень медленно повернула голову и очутилась лицом к лицу с белокожей женщиной среднего возраста с собранными в узел седоватыми волосами. Глаза у неё были зелёными, и поэтому я её узнала: это была одна из женщин, которые поили меня в деревне Антиохия. Её рот был растянут в милую улыбку, от которой у губ и глаз появлялись морщинки.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она меня.

Я собиралась открыть рот, но тут поняла, что никогда не пользовалась византийским греческим, так что мне пришлось делать быстрый перевод с языка, который я знала только в двух измерениях, в письменном виде, на язык, который можно превратить в живую речь и реально озвучить. Попытавшись что-то сказать, я поняла, как плохо я это делаю.

— Очень хорошо, спасибо, — заикаясь и запинаясь на каждом слоге, сказала я. — Где я?

Женщина выпрямилась, чтобы дать мне сесть на кровати. Тогда моё четвёртое чувство, осязание, обнаружило, что укрывавшие меня простыни были из тончайшего шёлка, мягче и нежнее, чем тафта и атлас. При движении я чуть не скользила в них.

— В Ставросе, столице Парадейсоса. А эта комната, — оглядываясь кругом, сказала она, — одна из комнат для гостей в басилейоне Катона.

— Значит, — заключила я, — я нахожусь в Земном Раю ставрофилахов.

Женщина улыбнулась, и вторая, помоложе, которая пряталась за её спиной, тоже заулыбалась. На обеих были широкие белые туники, закреплённые на плечах фибулами и подпоясанные на талии лентами. Белизна этой одежды была несравнима с цветом одежд ануаков, которые рядом с нею показались бы грязными и серыми.