Тогда черные слезы — единственное, на что был способен его чудовищный организм — не имеющие ничего общего с победной радостью, текли по его бледным щекам, превращаясь в прекрасные чернила, коими любой писец Нового Орлеана — города, который Тревор полагал своим домом, — мог бы написать занимательную историю. Это был единственный цвет, кроме света Луны, который навсегда останется с созданием ночи.
Тревор Лоусон писал свою историю. Неделю за неделей, день за днем, час за часом, и это была история великой потери, тяжести, времени, проведенного с любимой семьей и безвозвратно утраченного… это была история молодого юриста, выучившегося в Алабаме, который позже добровольцем отправился на поле боя во время Гражданской Войны. Он чувствовал в то время, что у него есть долг, и хотел с честью послужить своей родине… а вместо этого попал в рабство.
В рабство к ней.
К женщине в красном. К существу, что отняло у него человеческую суть и превратило его в чудовище, которым он никогда не желал быть.
Она наблюдала за ним и сейчас — посредством множества глаз своих приспешников — в этом не приходилось сомневаться. Разумеется, находились и безумцы среди людей, которые жаждали служить Темному Обществу. Они были той самой опорой, которая помогала ночным жителям в дневное время, и за помощь им обещали обращение, сулили торжество и превосходство в новом амплуа… людей ведь так просто одурачить сказками! Возможно, сейчас Ла-Руж следила за Тревором — своим непокорным мальчиком — через людские глаза, и именно поэтому он не ощущал сейчас ее аромат, ее концентрированное зло, и не знал, как близко Ла-Руж находилась. Если б только он мог разглядеть ее, найти ее… если б только…
Если.
Опасное слово.
На замороженном стекле двери жирным шрифтом было написано: Р. Робертсон Кавано, Горная Промышленность и Инвестиции. За стеклом мерцал свет — похоже, то был двойной канделябр со свечами, чье скудное желтое пламя качалось из стороны в сторону, как любопытные кошачьи глаза.
— Нужное место и нужное время, — обратился Лоусон к Энн, увидев на своих карманных часах, как стрелка приблизилась к восьми. Он вернул часы в карман своего черного жилета из итальянского шелка. Под его длинным кожаным черным пальто с теплой подкладкой он носил дорогой черный костюм. На голове неизменно сидел фетровый стетсон с характерной складкой, украшенный ремнем из змеиной кожи. Отчего-то ему казалось, что если он неумолимо превращается в еще более страшное создание, чем то, которым он уже является, не стоит забывать о манере джентльмена красиво одеваться. Как авантюрист и охотник за головами, которому щедро платили за работу, он мог позволить себе подобную прихоть.
Вокруг его талии, по его raison d’etre, был закреплен ремень с двумя кобурами для кольтов 44-го калибра. На правом боку рукоять пистолета была выполнена из палисандра, а на левом — из пожелтевшей слоновой кости. В каждом кольте наличествовало по шесть пуль, при том лишь в оружии с палисандровой рукоятью эти пули были обыкновенными, свинцовыми. Левый же… предназначался для иного.
Лоусон намеревался войти в офис точно в восемь. Он потянулся к медной дверной ручке, отполированной прикосновением множества богатых рук. В это самое мгновение он заметил, как Энн едва заметно вздрогнула, и ему даже не требовалось использовать Взор, чтобы понять, какое демоническое зрелище сейчас всплыло в ее памяти.
Итак, нужно открыть еще одну дверь. Пересечь еще один порог, и… что ждет за ним?
Она страшилась дверей и порогов с тех пор, как Лоусон вернулся вместе с ней в особняк ее отца в пригороде Шривпорта после событий в июле. Под серпом луны они нашли двери конюшни открытыми и обнаружили, что призовые лошади Дэвида Кингсли были похищены. Совершенно темный дом был пуст, хотя входная дверь оказалась открыта настежь. |