— Говорю вам, это существо перед нами! Просто посмотрите на него! И раз он боится чего-то, что блокировало пути, тогда есть всего два варианта, что это может быть: либо его колдун-соперник, такой же темный, как он сам, либо… отмщение и нечто светлое и праведное, посланное с Небес!

Лоусон нервно хохотнул, и это лишь распалило проповедника.

— Мы заставляем его нервничать, видите? — громогласно возвестил Эстерли, его палец все еще указывал на Лоусона. — Он не может выносить свет. Я заметил это, когда жил с ним и этой женщиной в одном отеле! Он никогда не выходил на улицу днем, только ночью. Она — могла, но он — никогда. О, нет… это существо не может вынести света истины! — рука проповедника медленно опустилась. — Господа, пред нашим Небесным Отцом нам выпало испытание оказаться лицом к лицу с чудовищем!

— А я считаю, что он обыкновенный мудак, — фыркнул Ребинокс.

— Преподобный Эстерли, — спокойно обратился к проповеднику Тревор. — Вы… скажем так… немного запутались после всего того, что вам пришлось испытать в жизни. Могу я называть вас Илаем? — он сделал паузу, позволив вопросу несколько секунд повисеть в воздухе. — Я соболезную вашей утрате, Илай, вы потеряли единственного сына. Пуля в спину и неизвестная могила в поле. Это было сложно для вас, я знаю. Особенно после того, как вы сами стольких людей отправили в такие же безвестные могилы, выстрелив им в спины…

Лоусон смотрел, как кровь — то ничтожное количество, что бежало по венам этого человека — отлила от лица Эстерли, и его бледность теперь делала его похожим на вампира.

— Я уверен, — продолжил Лоусон все тем же тихим тоном. — Что доброта все еще живет в вас, но она слишком долго пряталась на дне бутылки и прижималась Библией. Иногда вы блокировали ее обоими способами сразу. Я не чернокнижник, сэр, равно как и Энн — не ведьма. Хотя в ваших словах есть доля истины: я прочел ваши мысли, потому что у меня есть способность проникать в разум людей, я могу сделать это с каждым на этом поезде. И в том положении, в котором мы оказались, вам лучше считать меня… — он сделал паузу, представляя, какое слово следует сказать следующим. А затем он вспомнил недавний разговор с Эриком. Нечто, от чего он отрекся тогда, но должен был вновь принять на себя эту роль сейчас.

— Считать меня своим ангелом-хранителем, — вздохнул он, обращаясь теперь ко всем присутствующим. — Я — ваш единственный шанс на то, чтобы — как сказал мне мистер Матиас несколько часов назад — увидеть следующий рассвет, — он посмотрел туда, где лежала раненая девушка, имени которой он до сих пор не знал, и внутренности его скрутило тугим узлом от жажды. Ее кровь манила постоянно, но сейчас с каждой секундой все яснее становилась мысль, что, если в ближайшее время ничего не предпринять, девушка скорее всего умрет…

Так, может…

В конце концов, кем она была для Тревора? Кем был для него хоть кто-то из этого вагона? Кроме, разве что, мешков с кровью. Они были едой, которая может сделать сильнее, деликатесом. Так, может, пора принять это в себе и перестать идти путем Господа, который не желает принимать его в свои объятья?

— Мое имя Тревор Лоусон, — чуть подрагивающим от жажды голосом, заговорил он, уставившись в пол. Мгновенно повисло молчание, нарушаемое лишь завываниями ветра снаружи. — Я родился в Алабаме. У меня есть… у меня были жена и дочь. Я сражался на войне… под Шайло. Я человек. Я человек. Я человек… — он зажмурился так сильно, как только мог, и на несколько секунд застыл, руки его сжались в кулаки.