Loading...
Загрузка...

Изменить размер шрифта - +
Подбежав к собаке, он пристрелил ее из карабина.

— Ложись! — заорал Бруар, подскочив к Дерошу и плечом сбив его с ног.

И Бобби обнаружил, что на них летит торпеда, а от нее отделяется целое семейство бомб поменьше. Он уткнулся лицом в землю. Бобби никогда еще не видел траву так близко и не знал, что она разноцветная: внизу, у корней, молочно-белая, а на загнутых кончиках — почти серая. И что самое удивительное: в траве, поднимавшейся над его головой, было очень мало зеленого цвета.

Бобби вдруг почувствовал, как его боком подняло вверх, успел понять, что описал в воздухе дугу, и, упав на землю, подумал: «Камиль». Это было его имя, которым его никогда не называли.

Четверть часа спустя вокруг замка воцарилась тишина. Был слышен только странный шорох, похожий на шум дождя: это с деревьев опадали листья.

Французская армия была далеко на юге.

 

Эпилог

 

Когда Бобби пришел в себя, вокруг была темнота, но не ночная, а гораздо гуще и чернее. Он решил, что ослеп, и позвал Мальвинье. Где-то послышались голоса, но, прежде чем отозваться на эти непривычно гулкие звуки, он попытался понять, что с ним. Попробовал провести правой рукой по лицу, но рука не слушалась. На миг он даже засомневался, существует ли она вообще. Левая рука слушалась, и тогда он стал ощупывать себя левой. Никаких видимых повреждений. Но правая рука и правая нога не двигались, и правая половина лица была парализована.

— Кто там? — спросил он не своим голосом, с трудом ворочая языком.

— Бобби, Бобби, — прошептал голос Монсиньяка. — Ну, как ты?

—   Более-менее. Где мы?

—   В подвале.

—   А, вот почему так темно. А где остальные?

—   Там!

Монсиньяк чиркнул спичкой, и огонек осветил его забинтованную голову, сырой каменный свод и лежащих Юрто и Коллеве, с рукой на перевязи, а еще примостившегося между бочками Бруара.

—   Надо отсюда выбираться, — сказал Бобби.

—   В замке немцы, — ответил Бруар, — мы слышали, как они вошли.

—   Все равно делать нечего, — заметил Коллеве. — Надо решаться. Не гнить же тут заживо.

Тут подал голос молчаливый первый механик, который за два дня не произнес и двух слов, общаясь только со своим напарником. Необходимость подчиняться приказам этих мальчишек он воспринимал как фатальную неизбежность.

—   У меня есть дети, и я хотел бы их еще повидать, — произнес он.

—   Мне нужны двое, чтобы меня вести. Кто сможет? — спросил Бобби.

Зажигая спичку за спичкой, маленький отряд освободил вход от наваленных на него бочек, собрал оружие и занял позицию на лестнице, выходящей прямо во двор. Снаружи слышались шаги и гортанные голоса.

— Открывай! — сказал Бобби Коллеве.

На улице было солнечно, и яркий свет их ослепил. Немецкие солдаты удивленно обернулись, один из них позвал офицера. Прибежал офицер в высоких черных сапогах и остановился, ошеломленный видом Бобби, которого, как распятого, вели под мышки Монсиньяк и Бруар.

—   Кто ваш командир? — спросил офицер на приличном французском.

—  Я, — ответил Бобби левой половиной рта.

—   Где ваши люди?

—   За мной.

—   А где все остальные?

—   Там, — ответил Бобби.

—   Как? И больше никого? — изумился офицер.

Он выпрямился, поставил навытяжку своих солдат и стоял, отдавая честь, пока из подвала выходили оставшиеся в живых бойцы последней бригады.

Быстрый переход
Мы в Instagram