– Ну-ну! – И она рассмеялась. Признаться, он не ожидал, что эта штука произведет подобное впечатление. Именно штука: сейчас он только так и считал. Но мисс Гостри увидела и нечто иное. Хотя тут же постаралась это скрыть:

– Так-таки ничего и не обнаружили? Никаких улик?

Стрезер попытался что-то наскрести:

– Ну, у него прелестная квартира.

– В Париже, знаете ли, это ничего не доказывает, – мгновенно откликнулась она. – Вернее, ничего не опровергает. Видите ли, эти его друзья, то есть лица, которых касается ваша миссия, вполне возможно, обставили квартиру для него одного.

– Совершенно верно. И, стало быть, мы с Уэймаршем, сидя там, пожирали плоды их деятельности.

– Ну, если вы собираетесь отказываться здесь пожирать плоды чужой деятельности, – сказала она, – боюсь, вы вскоре умрете с голоду. – И, улыбнувшись, добавила: – Вот перед вами вариант похуже.

– Передо мной идеальный вариант. Однако, исходя из нашей гипотезы, они, наверное, поразительны.

– Несомненно! – воскликнула мисс Гостри. – Стало быть, вы, как видите, не с пустыми руками. То, что вы там узрели, поразительно.

Кажется, он наконец достиг чего-то более или менее определенного! Немного, но все же помощь, словно волна, сразу выплеснула кое-что осевшее в памяти.

– Кстати, мой молодой человек охотно признал, что они представляют для нашего друга большой интерес.

– Он именно так и выразился?

Стрезер постарался припомнить точнее:

– Нет… не совсем так.

– А как? Более резко? Или менее?

Он стоял, склонившись, почти касаясь очками вещей на низенькой этажерке, но при ее вопросе поднял голову.

– Скорее, он только дал понять, но поскольку я держался начеку, его намек не прошел мимо. «В его положении, знаете ли…» – вот что он сказал.

– «В его положении…»? Вот как! – Мисс Гостри старалась вникнуть в значение этих слов и, видимо, осталась удовлетворенной. – Чего же вам еще?

Он вновь останавливал взгляд то на одной, то на другой из ее bibelots, но отвлечься не смог и продолжал:

– Словно им захотелось поиграть со мной в кошки-мышки.

– Quoi donc? – не поняла она.

– Ну, то, о чем я говорю. Раскрыть дружеские объятия. Ими можно задушить не хуже, чем всем остальным.

– О, вы растете на глазах, – отозвалась мисс Гостри. – Впрочем, мне нужно самой на них посмотреть. На каждого в отдельности, – добавила она. – То есть на мистера Билхема и мистера Ньюсема. Сначала, естественно, на мистера Билхема. Всего раз – по разу на каждого: мне этого достаточно. Полчаса, но воочию. А что мистер Чэд делает в Канне? – вдруг спросила она. – Приличные мужчины не ездят в Канн… с особами такого пошиба… такого, какой вы предполагаете.

– Не ездят? – повторил Стрезер, явно очень заинтересовавшись кодексом приличных мужчин, чем немало позабавил свою собеседницу.

– Именно так. Куда угодно, только не в Канн. У Канна – иной статус. Канн – фешенебельнее. Канн – самое фешенебельное место. Я говорю о круге знакомых, если входишь в определенный круг. Если Чэд в него вхож, он не станет вести себя иначе. Он, без сомнения, поехал один. Она не может находиться там вместе с ним.

– Я об этом ничего не знал, – сказал Стрезер, признаваясь в собственном невежестве.

В том, что она сказала, содержалось, видимо, немало важного; однако и он сумел немного погодя обогатить ее непосредственными впечатлениями.