В начале 1960-х годов я была палатной медсестрой в больнице Марии Кюри, расположенной в лондонском Хэмпстеде. Это было подразделение больницы Ройал Фри, предназначенное для радиотерапии. Здание построили примерно в 1900 году, и это была совсем небольшая больничка – на тридцать коек. Она делилась на женскую и мужскую половины, в каждой из которых была одна общая палата на двенадцать человек и три маленьких боковых палаты на одного. Столько же места занимали огромные аппараты для лучевой терапии. Только ей мы и занимались в больнице, потому что все хирургические операции проводились в Ройал Фри. Еще у нас была собственная аптека. Вот, пожалуй, и все. Больницей руководила сестра-хозяйка, а я была старшей палатной медсестрой и заведовала терапией. В моем подчинении были две медсестры, пять или шесть девушек, учившихся на медсестер, две сиделки и санитарка.

Само по себе слово «рак» уже внушает страх большинству людей. Это так даже сегодня, в XXI веке, когда медики научились излечивать многие формы рака. В шестидесятых этот страх был куда более оправданным. Химиотерапия была еще на стадии исследований, лучевая терапия – грубой, хотя порой эффективной, а лекарства – настолько токсичными, что зачастую причиняли пациентам больше страданий, чем само заболевание. Самым надежным средством считался скальпель хирурга, но, хотя основную опухоль часто можно было удалить, никто не мог ничего поделать с метастазами или предотвратить распространение болезни по кровеносной, лимфатической или костной системе.

Мы с медсестрой готовили миссис Кокс к третьему сеансу радиотерапии. Никакой надежды на выздоровление быть не могло, однако мы надеялись с помощью облучения хоть немного уменьшить опухоль и подсушить выделения из изъязвленной груди, которая буквально распадалась – опухоль пожирала грудную стенку.

До начала XX века, когда стала широко практиковаться мастэктомия, тысячам женщин суждена была страшная «зловонная смерть» – так иногда называли этот вид рака. Женщины прятали болезнь под блузками и шалями и никому ничего не рассказывали. Разве что дочери можно было доверить эту тайну, но мужчины не должны были ничего слышать о «женских делах». Даже муж часто ничего не знал, пока запах от черных липких выделений не становился слишком сильным – и тогда или он догадывался, или жена признавалась. Слово «признавалась» тут не случайно: в то время женщины чаще всего стыдились своего тела, особенно если с ним что-то было не так. Я видела многих женщин с выпадением матки: от них не слышно было ни единой жалобы, хотя матка болталась у них между ног. Выпадение матки нередко встречалось в те времена у многократно рожавших женщин – одна, по ее собственным рассказам, затыкала отверстие яблоком, чтобы удержать матку внутри, пока наконец не решилась сделать операцию по восстановлению тазового дна.

Миссис Кокс была типичной женщиной своего поколения: терпеливая, не склонная к жалобам, она смиренно переносила все выпадавшие на ее долю страдания. Она лежала в одиночной палате, где окна были постоянно открыты, а вентилятор гнал воздух из коридора через палату в окно. Но зловоние все равно проникало в коридор. Миссис Кокс почти не разговаривала, а ее потускневшие глаза останавливались то на одной груди, которая была вся занята огромной, размером с тарелку, опухолью, то на другой, где уже появились и начали кровоточить несколько язвочек. Как и многие женщины ее возраста, в ожидании смерти она просто отдалилась от семьи и друзей. Однако ее дочь настояла на вызове врача и позвала пожилого специалиста, который уже сталкивался с подобным и не слишком удивился. Посоветовались с онкологом: он сказал, что операция невозможна, но облучение может подсушить выделения и, если повезет, уменьшить опухоль.

Если в больнице Марии Кюри мы могли облегчить последние недели миссис Кокс, значит, лечение уже имело смысл.