Однако отчаянному взрослому ничто бы не помешало притаиться где-то здесь. Притаиться и ждать меня.

– Ку-ку! – сказал я негромко, подходя поближе к мертвому детскому городку и переводя дуло «макарова» с карусели – на домик, с домика – на колодец. Здесь не водилось даже эхо, а потому мне, естественно, никто не ответил.

– Ку-ку! – повторил я, обращаясь к домику, к колодцу, к качелям. – Ты меня, конечно, слышишь. Детская площадка настороженно молчала. – Я могу убить тебя, – продолжал я. Было неуютно разговаривать с этими зарослями ржавых железок. – Могу просто сдать ментам. Я бы предпочел первое…

Мне показалось, будто из-за кривого домика раздался легкий шорох.

– …Но так и быть, я соглашусь и на второе. Если…

Теперь зашуршало что-то возле колодца. Нет, это скомканная газета.

– …Если ты мне назовешь одну только фамилию вашего главного. Я знаю имя, знаю отчество. Но для кроссворда, дружок, нужна фа-ми-лия…

Скрипнула железяка, косо подвешенная на остове бывших качелей. Ветер. Я и сам не знал, чего мне сейчас хочется больше: чтобы лоб согласился на капитуляцию или чтобы заупрямился. С одной стороны, давно следовало бы взять «языка». Но, с другой…

– Та-тах. Лоб-ракетоносец сделал ход и, слава богу, избавил меня от выбора. Я вовремя плюхнулся на землю и послал пулю в черноту иллюминатора ржавого пузатого звездолета. Первую. И вторую. И третью, уже для страховки. Однажды семейный дебошир Харланя Цепов с охотничьим ружьем чуть не застал меня врасплох возле такой вот космической ракеты. Баста. Яков Семенович Штерн может ошибаться, однако своих ошибок старается не повторять.

Подойдя к пузатой ракете, я заглянул в иллюминатор. Так и есть. Моего «языка» отныне никто уже не смог бы вылечить от молчания. Я ощупал карманы модной московской спецовки и не нашел там ничего, кроме запасной обоймы к шпалеру покойника и какой-то тряпицы. Ветошь? Носовой платок? Я вытащил тряпку на свет и осознал ошибку. «Очень интересно, – мысленно проговорил я, – разглядывая находку. Пожалуй, я соберу себе любопытный гардероб из одних военных трофеев. Белый халат у меня уже есть. Теперь к нему прибавилась маленькая аккуратная белая шапочка – головной убор врача, санитара и медбрата…»

Я неторопливо огляделся по сторонам. Как и пять, и десять минут назад, во дворе было пустынно. Ни одного свидетеля нашей «американской дуэли». Наверное, мертвый детский городок распространял вокруг себя такую ауру тоски и безнадежности, что отбивал всякую охоту проходить мимо. В принципе мои прыжки вокруг ржавой игрушечной ракеты кто-то мог бы увидеть из окна сверху, но пистолет в руке еще надо сверху разглядеть, а в прыжках никакого криминала нет. Что касается трупа несостоявшегося «языка», то заметить его в металлическом склепе, не заглянув предварительно в иллюминатор, было просто невозможно. Лоб-ракетоносец сам выбрал себе усыпальницу – пусть и остается там. Носком ботинка я поглубже затолкал в ржавую темноту и чужую обойму, и вражеский пистолет, а затем покинул нехорошее место. Особой радости от только что содеянного я не чувствовал. Пуля – самый никудышный инструмент для заполнения кроссвордов. Можно поставить точку, многоточие, но никогда – букву… Впрочем, когда в тебя стреляют, срабатывают ответные рефлексы. Принцип целесообразности перестает действовать, и ты сразу забываешь простую вещь: разговор возможен лишь с ЖИВЫМИ подонками, а с мертвыми – ни при каких обстоятельствах. Ни при каких, даже форсмажорных.

Правый рукав внутреннего двора оказался неожиданно длинным. Через полчаса ходьбы я уже заподозрил было, что двор этот тянется через весь Воронеж – как вдруг он внезапно кончился, упершись в старое большое здание с колоннами.