– Вы бы даму отпустили, – проговорил я. – Я вам нужен, меня и берите… Она-то вам зачем?

– Незачем, – подтвердил мозгляк. – Батыровскую бабенку трогать нам никто не приказывал… Но оставлять свидетелей – такого приказа тем более не было. Люди у нас серьезные, порядки – строгие. Как в аптеке.

– В аптеке помповики без надобности, – заметил я. – И управляемые ракеты тоже. Значит, хреновые вы провизоры… – Сам не пойму, отчего я так болтал? Может быть, оттого, что хотел потянуть время? Видимо, втайне надеялся на чудесное спасение. На рояль в кустах. Во-он в тех кустах, что слева.

– Бывают случаи, когда медицина бессильна, – любезно ответил мозгляк. – Летальный исход. – С этими словами он приблизился ко мне и взял у меня из рук письмо. При этом парочка по-прежнему держала нас на мушке.

Я понадеялся, что он не станет его вскрывать.

Да и темновато было вокруг – глаза испортить можно. Однако малый оказался любознательным и немедленно вскрыл мое послание.

– Стыдно читать чужие письма! – довольно громко произнес я. Не только для того, чтобы пробудить совесть мозгляка: на это-то, признаться, я и не надеялся.

Женщина помощника Батырова, кажется, с большим запозданием поняла, что хлестать по лицу Якова Семеновича – это одно, а стоять под дулом – совершенно другое.

– Кто это? – прошептала она.

– Врачи-убийцы, – растолковал я. – Многостаночники. Днем с микстуркой, ночью с ружьецом…

По-моему, парня с помповиком – что слева – моя болтовня стала раздражать.

– Заткнитесь, – буркнул он, поводя стволом. Тут, наконец-то, мозгляк оторвался от изучения моего письма Президенту, которое он рассматривал, близко-близко поднося к глазам.

– Забавно, – проговорил он, – и про Григория свет Евпатьевича очень складно… Шеф посмеется. Может, у вас еще какая корреспонденция припрятана?

– Да нет, – забормотал я, машинально хлопнув себя по левому карману и постаравшись, чтобы после хлопка яснее обозначилась выпуклость.

– С ума сойти! – ухмыльнулся мозгляк. – Яков Семенович, оказывается, при оружии. Или мне показалось?

– Показалось! – громким голосом подтвердил я, в то время как один из парней нацелил помповик прямо в голову дамы в пурпурном платье, а другой своими лапами залез ко мне в карман.

– Это что у нас такое? – заинтересовался конфискованным свертком мозгляк и стал медленно разворачивать фольгу…

…Боря Федоткин, мой знакомый артист Центрального детского театра, однажды признался, что самым его заветным желанием было и остается одно: ликвидировать как класс театральный буфет со всеми пирожными и, в особенности, с шоколадом. «Эх, Яша, – проникновенно говорил он мне, – ты только представь себе. Второй акт „Капитанской дочки“, я играю Гринева, Вовка Щербак – Швабрина, кульминационная сцена, диалог, текст трудный… и тут какая-нибудь малолетняя сволочь во втором ряду начинает разворачивать шоколадку. И он ведь, учти, ме-е-е-едленно ее разворачивает, осторожно, минут десять, не меньше. Хруст стоит на весь зал. Ты ведь знаешь, какой шум может произвести новенькая фольга при нашей акустике… И уже мизансцена – к черту, пушкинский текст – к черту, и у нас с Вовкой Щербаком только одна мечта; прервать спектакль, спуститься в зрительный зал и тоже ме-е-е-едленно, со вкусом надрать садисту уши…»

Рассказ Федоткина всплыл в моей памяти недаром.