|
Мне бы хотелось, чтобы дело было в этом, но у меня есть другая, менее достойная причина: месть. А еще корысть: желание передать землю своим дочерям. Пусть они сами решают, что с ней делать. Желание сохранить, удержать, сберечь то, что досталось мне. Я не хочу делиться своей землей с Брайаном. Не хочу, чтобы она досталась его сыновьям. Не хочу, чтобы история его семьи смешалась с моей историей. Когда-то Кекипи показала, на что она способна, теперь мой черед.
— Ни в чем, — говорю я. — Просто я так хочу. У меня давно не было никаких желаний. А теперь вот хочу, и все. Хью то ли мне не верит, то ли не понимает. Мой ответ слишком путаный, слишком эмоциональный. Он отпускает мое плечо. — Это наше дело, — говорю я. — Холитцер считает, что спасает нас. Но наше главное богатство — земля, понимаешь? Мы гавайцы, и это просто чудо, что нам досталась такая часть Гавайев! Так что же — продать ее какому-то хоуле? Это безответственно. — Налетит ураган, и все наше богатство… — Это безответственность, Хью! Да, на какое-то время мы растерялись и не знали, что делать, но мы умные люди. Мы можем сами о себе позаботиться. Это наше дело. Такой взгляд ему понятен. Я думаю о Джоани: что бы она сказала? — Мы же не слюнтяи, — добавляю я. Хью наконец улыбается: — Ну, заварил ты кашу. — Ничего, я заварил, я и расхлебаю, — говорю я. — Мы просто поторопились. Сам подумай: сегодня я дам согласие на сделку, а завтра все. Конец. Гора с плеч. Хью кивает. — А что потом? — спрашиваю я. — Да, у нас будут деньги, нам не придется искать работу, начинать новый бизнес, но… — Короче, ты не хочешь продавать землю, — говорит Хью. — Да, — отвечаю я. — Она, — я показываю рукой на остров, — наша. Дороже земли ничего нет. Хью кладет пальцы в рот и свистит. Резкий свист слышат все кузены, перестают болтать и смотрят на меня. Как будто они уже знают. Простите (должен сказать им я), я не сделал бы этого, если бы у меня не умирала жена, но дело в том, что она умирает. Она умирает, скоро ее не станет, и мои дочери останутся без матери. По какой-то причине — по прихоти судьбы, в общем-то, — вам требуется мое согласие. Я знаю, вы и сами прекрасно разбираетесь в сложностях наследных прав, знаете, что они одновременно справедливы и несправедливы. Но я принял решение. Вы не получите денег, но мы все сохраним кое-что очень важное, а потом передадим потомкам. Я смотрю на этих людей. Они — моя семья. И надеюсь, они меня поймут.
36
Здесь новые цветы — имбирь, гардения, тубероза. После коктейля у нас к Джоани приходили гости. Много роз, и ни одной красной. Я представляю себе, как мужья говорят женам: «Все равно она их не видит». Я бы тоже так сказал. Я рад, что нас не было в больнице эти два дня. Скотти не поняла бы ни этих людей, ни их слез, а мы с Алекс избавились от неловкости, которую непременно чувствовали бы от всего этого. Я вспоминаю, как мы с девочками гуляли по пляжу. Мне хочется вернуться в наш отель. — Папа, — говорит Скотти, — ты о чем думаешь? — О тебе, — отвечаю я. — Я думаю о тебе. Алекс ушла покупать воду — единственное, что сейчас принимают наши желудки. Я хочу, чтобы она скорее вернулась. Джоани изменилась. Она сильно похудела, побледнела, вид у нее отстраненный. Во рту больше нет трубки. Скотти ничего не сказала об этом, и я очень рад, потому что до сих пор не знаю, как ей сказать. — Обо мне? — спрашивает Скотти. — А что ты обо мне думал? — Думал, как быстро ты повзрослела. |
