Я вспоминаю похороны своего отца и всех тех людей, которые буквально дрались за места в первом ряду, словно пришли на театральную премьеру, а не на проводы покойника.

«Все ждут, когда я умру», — как-то раз сказал мне отец.

Мы сидели в его библиотеке; отец любил копаться в своих книгах, где обычно хранил вырезки из старых газет.

«А ты не умирай», — посоветовал я.

Пролистав книгу об Оливере Уэнделле Холмсе-младшем, отец вынул оттуда газетную вырезку и вслух прочитал; «В день смерти принцессы Кекипи на город обрушился страшный ливень. Гавайцы говорят, что если в день чьей-нибудь смерти или похорон идет дождь, то это kulu ka waimaka, uwe 'opu, то есть „слезы падают с неба, рыдают облака“. Боги плачут, и их слезы смешиваются со слезами тех, кто плачет, исполненный горя и алоха».

— В ноябре дожди — обычное дело, — сказал отец, возвращая вырезку в книгу. — Люди надеялись, что земля перейдет к ним. Этого не случилось, и теперь они ждут, когда умру я.

Должно быть, это очень странное чувство — знать, что все ждут твоей смерти. Теперь наследникам — а их двадцать один человек — больше ждать не нужно, потому что мой отец умер. Я хочу продать землю Холитцеру, потому что он местный, но если я выберу аутсайдера, то мы без проблем проведем самую выгодную сделку. Проблем я не хочу.

Я внимательно просматриваю все папки. Даже пытаюсь разобрать документы и письма тысяча девятьсот двадцатого года, пытаясь представить себе, какое решение приняли бы два человека, которых я никогда в жизни не видел. Принцесса, последняя из королевского рода. И мой прадед, деловой белый парень. Какой же тогда поднялся скандал! И как он, наверное, их позабавил. Какая любовь, какие амбиции! Чего же вы хотите, сладкая парочка, юные мятежники? Чего хотите сейчас?

Я просматриваю документы Холитцера. Возле его имени стоят восклицательные знаки. Значит, Джоани все же следила за моей работой. Я вижу подчеркнутые фразы и отметки на полях. Нажимаю на смайлик. Затем протягиваю руку и нащупываю шкатулку из душистой древесины дерева коа, стоящую на ночном столике жены. Там лежит только ее ожерелье — серебряная цепочка с амулетом в виде кривобокого сердечка. Я подарил его жене много лет назад. Она его никогда не носит. Не знаю, что я надеюсь найти, но я встаю с кровати и начинаю рыться в ее вещах: кошельках, коробках из-под обуви, выдвижных ящиках, карманах. Затем перехожу в комнату Алекс. Что-то меня гложет, и мне просто необходимо успокоиться.

Я роюсь в вещах старшей дочери — ищу там, наверное, документы на развод. Заглядываю под раковину в ее ванной, за унитаз, перекладываю стопки полотенец. Перетряхиваю книги и заканчиваю тем, что нахожу детские игрушки Алекс — обезьянку, червячка и Смурфа — и ее детские книжки «Пинг» и «Фердинанд», которые и сам читал в детстве. Среди моих детских книжек было много историй о хулиганистых и своенравных зверюшках с глубокими психологическими проблемами. Нахожу старые фотографии Алекс, снятые в детском лагере в Сан-Хуане. Вот она катается с подружками на парусной лодке в Пьюджет-Саунд, вот разводит костер перед входом в типи. Нахожу ее школьные дневники и пространные записки, где кто-то советует моей дочери «не расстраиваться». Читаю письма на целую страницу, написанные каким-то птичьим языком: «Не забудь горячие штаны и грязную Кристину! Ядовитый плющ и ведерко! Мурашки??? Главное — фургон, любимый кайфовоз моей мамаши!»

Я представляю себе, как состарившаяся Алекс читает их через много лет и не понимает ни слова. Девушки любят аранжировать прошлое. Я нахожу самые разные памятки той счастливой поры, когда Алекс проводила выходные с подружками.