Верчу дальше проволочную вертушку и натыкаюсь на нее. Александра. Эту открытку я уже видел. Я воровато оглядываюсь по сторонам, словно совершаю что-то постыдное. Сзади ко мне подходит какой-то человек, и я быстро становлюсь так, чтобы скрыть от него фотографию дочери. Когда Александре было пятнадцать, она снималась для местных открыток в духе: «Жизнь — чертовски горячая штучка». Причем снималась не в закрытом купальнике, а в стрингах и лифчике, который становился все откровеннее и наконец превратился в узенькую полоску ткани. Об этой фотосессии жена и дочь сказали мне только после того, как открытки поступили в продажу; разумеется, я немедленно пресек и без того краткую модельную карьеру дочери, но с тех пор мне то и дело попадается какая-нибудь из тех открыток. Больше всего их в лавках на пляже Уайкики, куда наши знакомые не ходят, поэтому я частенько забываю о том, что тело моей дочери по-прежнему выставлено на продажу. Его можно купить, поставить на нем штамп и отправить куда-нибудь в Оклахому или Айову, надписав на обороте что-нибудь вроде: «Как бы мне хотелось, чтобы ты была здесь!» Вот так, на одной стороне открытки надпись, а на другой — Алекс в лучах солнца, раскинувшаяся в бесстыдной позе, посылает всем воздушный поцелуй.

Я оглядываюсь в поисках продавца, но в магазине никого нет. Я ищу другие открытки, где изображена моя дочь, но других нет, только пять экземпляров этой. Алекс, в белом бикини, пытается удержаться на доске, заслоняясь руками от кого-то, кто собирается ее обрызгать. Она хохочет. Голова откинута назад. Алекс изящно изогнулась, на гладкой груди блестят капельки воды. Этот снимок мне нравится, он у меня, можно даже сказать, любимый. Здесь, по крайней мере, Алекс смеется и вообще делает то, что делают все девчонки ее возраста. На остальных открытках она выглядит старой, сексуальной и измученной. У нее такой вид, словно она знает о мужчинах все, что только можно, отчего кажется одновременно и похотливой, и разочарованной. Ни одному отцу не пожелал бы я увидеть такое лицо у своей дочери.

Когда я спросил Джоани, зачем она позволила Алекс сниматься, она ответила:

— Потому что сама снимаюсь. Я хочу, чтобы Алекс уважала мою профессию.

— Но ты снимаешься для каталогов и газетной рекламы. Это же совсем другое дело!

Я сразу понял, что не следовало мне этого говорить.

В магазинчике появляется китаянка и встает за кассу.

— Выбрали? — спрашивает она.

На ней свободная длинная рубаха и темно-синие полиэстеровые брючки. У нее такой вид, будто она сбежала из психушки.

— Зачем вы это продаете? — спрашиваю я. — В сувенирном магазине? Чтобы больные быстрее выздоравливали? Это же не пожелания здоровья.

Китаянка берет у меня открытки и просматривает их.

— Все одинаковый. Хотите покупать одинаковый?

— Нет, — отвечаю я. — Я хочу узнать, зачем вы продаете такие открытки в больничном магазине подарков.

Я уже понимаю, что из нашего разговора ничего не выйдет. Мы будем препираться на ломаном английском, не понимая друг друга.

— Ви не любить девушки? Или что?

— Нет, — отвечаю я, — я люблю женщин, а не девчонок-подростков. Вот, смотрите. — Я беру открытку с надписью: «Выздоравливай скорее, бабуля!» — Вот что нужно здесь продавать. — Я показываю фотографию дочери. — А вот такие — нельзя. Это же рекламная открытка, а не открытка с пожеланиями.

— Это мой магазин. В больнице лежать больной люди. Им плохо, а потом они выздоравливать и хотеть купить сувенир на память о своей поездка.

— На память о поездке в больницу? Да послушайте! А впрочем, ладно.

Китаянка забирает у меня открытки и хочет поставить их обратно на стойку.