Бледный, изможденный лицом Юлий мучался, прикрыв веки, вряд ли он сознавал, что вокруг происходит.

— Но как же? — лепетала Золотинка. — Спросите княгиню Нуту. Можно ли так… не спросив?

На это врачи не отвечали, да Золотинка и сама понимала, что нет у них времени на пустые препирательства.

— Ну, подождите до полудня! — продолжала она в отчаянии. — До полудня хотя бы, а? Умоляю!

— Это опасно, — обронил Шист, не оглянувшись.

Они не слушали, и Золотинка сделала усилие, чтобы овладеть собой и переломить течение разговора. По некотором времени она сказала вполне твердо, столь твердо, сколько нашла мужества:

— Подождите до полудня, я говорю! Вся ответственность иначе… будете отвечать головой!

Бедные врачи! Сколько раз они отвечали головой за всякий хрип и сердечное колотье вельможных особ! Они прекрасно знали, что это такое отвечать, и склонялись к тому, чтобы принять к сведению Золотинкины предостережения, независимо оттого имела она права на угрозы или нет.

Тогда Золотинка переметнулась к воеводе Чеглоку, который на той стороне очага толковал под стоны Юлия со своими полковниками и сотниками.

— Нужно искать Рукосилову библиотеку, — загорячилась Золотинка, — дайте мне людей. Человек десять крепких ребят, придется ломать стену. Иначе до книг не доберешься.

— Щавей, найдете десять? — вскинул утомленные глаза Чеглок.

Они так и не успели выяснить трудный, неразрешимый, по видимости, вопрос, где найти людей. За раскрытой дверью на лестницу всплеснулся вой, яростный, но словно лишенный внутренней силы — испуганный. Бестолковый шум свалки, когда мечи, доспехи, секиры сыплются ворохом. Стража у дверей кинулась на выручку товарищам, не понимая, впрочем, что происходит, и почти сразу отхлынула обратно — ратники пятились, давая возможность отступить тем, кто завяз в столкновении.

В этот миг отчаяния и неопределенности вполне понимая, что трещат последние оплоты, под ужасные стенания Юлия, когда дворяне сбились в кучу вокруг Чеглока, ощетинившись, как стая рычащих с испугу собак, Золотинка вспомнила о своей людоедской образине — на губах ее запеклась кровь. Нужно было наконец и умыться! Она удовлетворилась кувшином кислого вина; и пока в проходе за дверью лязгали под жуткие крики мечи, слышался остервенелый топот и грохот падения, Золотинка наскоро вымыла щеки, оттирая их от засохшей крови, сполоснула рот и, не глядя, сунула куда-то кувшин…

Ратники дрогнули, раздались, и в проеме двери выросли очертания воителя, который в одиночку разметал стражу.

Витязь не имел головы и сражался голыми руками.

Отброшенные было ратники приняли его в копья — воитель отбил железо небыстрым взмахом руки, затрещали ратовища, и один из наседавших упал. Безголового витязя рубили и кололи напропалую, не причиняя ему действительного вреда. Он продвигался, упавшие расползались из-под тяжелых медных ног, все обитатели караульни подались вспять, не умея совладать со страхом, а Золотинка ограничилась тем, что уронила кувшин. Поставила его в пустоту и разжала руку — кувшин лопнул об пол с хлюпким звоном.

— Порывай, стой! — крикнула она, не имея за душой ничего другого.

И медный человек остановился. Порывай или Лоботряс другим словом. Где был теперь этот лоб? Расплющенную и свернутую набок голову трудно было уже назвать головой в собственном смысле слова, в смятой башке не различались ни лоб, ни глаза, ни нос, что уж говорить о самой возможности трясти лбом, которая подразумевает нешуточную сноровку и изворотливость. С другой стороны, если Порывай и отличался когда знаменательным легкомыслием ухваток, то ныне в скрипучей его поступи не осталось ничего порывистого, мерный шаг его наводил тоску мертвенной неумолимой медлительностью.