Кусать! Кусать и терзать! Вот истинная страсть сторожевого пса. Но страстное желание это исполнено! Зык закусил хотенчика и тем исполнил свое высшее жизненное предназначение!

Золотинка приподняла крышку и прямо перед собой увидела черную морду: между желтеющих клыков застряла рогулька, с нее стекала и капала слюна. Поблизости зверь оказался так велик, что тупая его голова возвышалась над сидящей Золотинкой, а несуразно длинное туловище протянулась чуть ли не на полсторожки. Тонкие кривые ноги Зык расставил, особенно широко задние, словно все у него кружилось перед глазами, мешаясь от непомерного, вызывающего судорогу желания закусить свое собственное желание. Кольцо замкнулось. Золотинка поняла это и почувствовала сразу, с одного взгляда.

Но в одном ошиблась. Едва она выпрямилась во весь рост, как Зык бросился на нее и внезапным наскоком опрокинул вместе с коробом наземь — Золотинка грохнулась.

На счастье ее не видели из подземелья — Поглум не забыл прикрыть ворота, — а грохотом сейчас никого нельзя было удивить: темница вопила, улица за стенами караульни куролесила, там у них во дворе свой праздник. Зык же хотя и опрокинул Золотинку, не хватил зубами, потому что не мог разомкнуть пасть, девушка выпала из короба и откатилась к очагу, куда не пускала собаку цепь. И тут уже поднялась, вполне невредимая.

По правде говоря, она не ожидала от Зыка такой бдительности, можно было предполагать, что, закусив рогульку, пес так и будет стоять как вкованный с перекошенной пастью. Но, видно, исполненное в себе самом желание — хотенчик в зубах — не исключало припадков служебного рвения, которое давно уже стало собственным собачьим естеством. Не расставаясь с хотенчиком, пес молча исполнял свой сторожевой долг и молча громыхал цепью, наскакивая на Золотинку.

А девушка получила возможность осмотреться хотя бы бегло. Возле притухшего очага простой непокрытый стол, весь в липкий пятнах и мокрых полукружиях, среди объедков валялись игральные кости. Крошечное окно с решеткой, такое пыльное и мутное, что ничего не разобрать. У стены составлены и навалены щиты, шлемы, бердыши, всякое громоздкое оружие и доспехи, в которых тюремщики не видели надобности. И тут же среди боевого железа ведро с помоями. В простенке у двери висели плащи и шляпы.

Ага! сказала себе Золотинка. Очень кстати. Она выбрала поношенный кожаный плащ с капюшоном, полагая, что этого, похуже, может быть, не сразу хватятся, завязала под горлом тесемки и двинулась на Зыка.

Жутковатый это был миг: Зык хрипел, вставая на цепи дыбом, и даже не в полную свою меру, наискось к полу, задирался выше человеческого роста. Но Золотинка не дрогнула — зубам воли не давать, так она готова была схватиться! Прикрывшись полой плаща, головой вперед, она ринулась на сшибку и повалила вздыбленную собаку на пол — напряженный мышцами, Зык хрястнулся с деревянным стуком. Несколько мгновений хватило Золотинке, чтобы отомкнуть и откинуть смотровое оконце. Тут она приняла удар на спину, но устояла, и пока, пригнувшись под капюшоном грубой толстой кожи, возилась с дверным засовом, пес толкал ее лапами и тюкал мордой, в которой жестко торчал перекошенный хотенчик. Но дверь уж был открыта.

Оставалось отнять у Зыка хотенчик. И это все было у Золотинки продумано. Упершись спиной в дверь, в бестолковой молчаливой борьбе, прикрывая лицо локтем, она поймала мотающийся по полу повод хотенчика и перекинула конец наружу в смотровое оконце. Потом сразу прянула вбок и, когда Зык зашатался после наскока, дернула ручку. Достаточно было малой щели, чтобы выскользнуть, и она это сделала не замедлив. Напоследок дверь сильно толкнула ее в спину, вышибая вон, но Золотинка ударила задом, чтобы высвободить защемившийся плащ, и вот — очутилась она на воле!

Расчищенный от повозок нижний двор гомонил, праздничные толпы окружали расставленные по площади бочки; горели костры.