С этими словами Юлий стащил через голову золотую цепь и под восторженный рев толпы кинул ее в ловкие руки девушки. Посыпались с гульбища и монеты, воздух чертили, посверкивая, золото и серебро; ударяя о камни, червонцы звенели и скакали брызгами. Лепель кинулся подбирать, а Гермина лишь поклонилась.

— Благодарю, государь, — сказала она с тем же хладнокровием, с каким ступала в поднебесье. — Раз так, государь, прошу милости! — В смелости ее ухваток было нечто большее, чем уверенность в расположении княжича — Золотинка не могла тут ошибиться. Не смелость это даже была, а вызов. — Добро, государь… — Вольно повернувшись, она указала на Порывая. — Пошли-ка своим повелением это медную чушку на канат! Окажи милость! — Она подбоченилась.

Юлий не понял. И этого надо было ожидать. Он рассчитывал на заурядный ответ, который легко предвидеть и легко исполнить, отдав самое неопределенное распоряжение своим людям, но Юлий не понял вдвойне: не разумея слованской речи, не мог он догадаться, что бессмысленное лопотание Гермины заключает в себе требование бессмыслицы.

Не многим больше понимала и толпа, но притихла. Принимая требование Гермины за продолжение прежних дурачеств — что было и справедливо! — толпа ожидала от Юлия ловкого ответа и ничего больше. Но Юлий не понимал и требования, раз не было возле него переводчика. И вот этого, что Юлий не разумеет, толпа не помнила. Юлий блистательно обманул их, как обманул в свое время и Золотинку. На свою беду он заставил всех позабыть о своем увечье. Невозможно было представить себе, чтобы за этой решительной речью, за властной повадкой крылась все уничтожающая слабость. Да и как было в толк взять, что с такой необыкновенной самоуверенностью Юлий брался распоряжаться подданными, которых ни в едином слове не разумел!

Это было крушение, все значение которого чувствовала в этот миг, затаив дыхание, одна, может быть, Золотинка. И наверное, Рукосил. Представляя в междоусобице слабую сторону, Рукосил имел, надо думать, и собственные расчеты на Юлиев замысел замирить противников.

— Добро, государь… — протянула между тем Гермина, усмехаясь ясно и дерзко — Золотинка не могла в этом ошибиться. Похоже, и Нута нисколько не заблуждалась, она глядела на канатную плясунью сузившимися глазами.

— Это мой девиз: больше всех! — подтвердил Юлий, глянув на выставленное истуканом знамя.

— Вот-вот, то самое! — задорно говорила Гермина. — Больше всех! Я и прошу милости: совершите, государь, больше всех! Пошлите истукана на канат и заставьте плясать!

— Рукосил! — Юлий непринужденно оглянулся. — Распорядитесь, конюший, чтобы все было исполнено, все, что прекрасная и отважная дева просит. Она заслужила эту милость.

И сел.

Тягостное недоумение опустилось на людей. И Юлий это почувствовал, он приучился угадывать настроения, самые тонкие душевные движения по жестам и взглядам, всякий вздох, медлительность или возбуждение речи служили ему поводом для догадок и домыслов. Конечно же, он тотчас понял, что сказал нечто несуразное и невпопад. Беспокойно подвинувшись в кресле, оглянулся на соседей, не остановив, однако, взор на жене.

— Несомненно, государь! — после многозначительного молчания Рукосил поклонился, и возроптавшая площадь притихла. — Разумеется, государь! Пустячное желание плясуньи будет исполнено.

Площадь вторила конюшему возбужденным гулом, не ахнула только Золотинка — дальнейшее не представлялось ей загадкой. Вместе с нахлынувшим народом она подвинулась к крыльцу, но не последовала общему движению, когда в сопровождении приближенных вышел из дворца Рукосил и направился к истукану, увлекая за собой водовороты смятенной толпы.