Низкий душою пес вымещал полученные от хозяина побои на беспомощном старике, в котором, естественно, не признавал хозяина. Не признавали хозяина, но уже по другой причине — совсем неестественно, и Ананья с Мамотом, так что Зык беспрепятственно терзал старика, озлобляясь все больше. Грузный Лжевидохин изнемогал в нелепой борьбе, крупные капли пота летели со стариковского лба, струились по морщинистым щекам, он тяжело дышал, разевая беззубый рот. Наконец, Рукосил решился подать знак, бросил красноречивый взгляд в сторону послужильцев, и Ананья, обнажив кинжал, отделился от кучки потешавшихся зевак с громко выраженным намерением «шугануть ошалевшую псину», потому как «бедный старикашка совсем дошел».

Зык опрокинул тщедушного защитника молниеносным прыжком; грохнувшись под смех толпы на каменья, Ананья выронил кинжал и прикрыл голову. Замешкал безоружный Лжелепель, откровенно оробевший перед свирепостью пса, но тут-то и явился с обнаженным мечом кольчужник, один из доверенных охранников Рукосила, что были с ним башне. Дюжий малый, привеченный, как видно, хозяином за тупую, не рассуждающую силу, с невнятным ревом ринулся в свалку и промазал — меч скользнул по боку верткого пса — вопли, вой, топот. Подхватившись подобрать кинжал, Ананья саданул рычащего зверя в ляжку и тоже мазнул, распоров брызнувший красным шов.

— Осторожней! — загалдели теперь в толпе, защищая собаку. — Это Зык, конюший-то не похвалит!

— Кончайте! — злобно выкрикнул обессиленный Лжевидохин.

Острие вонзилось в плоть, вздыбленный стоймя Зык дергался, разрывая себе нутро железом, царапал меч, чтобы дотянуться до врага, и хрипел кровавой пеной. И так велика была ярость чертовой псины, что отважный рубака, пропирая сквозь жесткое тело меч, не переставал ужасаться.

Пасть отвалилась, Зык сдавленно засипел, роняя хотенчика вместо с хлынувшей горлом кровью. Выворотившись с меча, пес рухнул невероятно длинным, в человеческий рост телом — хлестко шлепнулся о камни. Кровь лилась из развороченных ран, лапы корчились, вздергивалась с открытыми глазами морда — сраженный зверь еще жил злобой. Забрызганный кровью Ананья — он очутился на коленях — с хищным вскриком вонзил кинжал, распоротое тело уже не вздрогнуло.

— Конюший-то ведь не похвалит, — опять заметил кто-то в толпе. — Беда.

Никто, однако, еще и предположить не мог действительные размеры беды.

Скользкий от крови обрубок, что вывалился из пасти, лихорадочно кружил над землей, повторяя предсмертные корчи Зыка, — толпа в изумлении загудела. Но один только Лжевидохин понимал, как важно перехватить палку, едва оклемавшись, он кинулся ее ловить. В первые мгновения это можно было еще сделать, как можно при удаче поймать на лету муху, но Лжевидохин не был Рукосилом, о чем на свое несчастье забыл. В смелом и крайне неуклюжем броске он споткнулся, обрубок же мстительно долбанул старика в лысину, отчего тот охнул, пораженный до помрачения, и растянулся тряпичным чучелом.

В этот миг, содрогнувшись, пес испустил дух — кровавый обрубок палки, взвился выше голов и по крутой дуге саданул в укрытую железной чешуей грудь убийцы. Кольчужник упал — скорее от неожиданности, однако несколько следующих без задержки ударов — в челюсть, по рукам, всюду куда пришлось — довершили дело. Не успевая защищаться, нелепо мотая руками, стражник страшно хрипел, весь окровавленный, а хотенчик бросился на Ананью и жутким ударом в живот выбил из него дух. Выпучив глаза, тонконогий человечек рухнул без вскрика.

Никто не мог избежать молниеносных выпадов окровавленного обрубка, в глазах рябило от его озверелых метаний.