Поднявшись на десять ступеней, Нил понял, что поток иссяк. Верней, запружен. Дюжины мертвецов хватило, чтобы забить лестницу. Нил перевел дух и опустился на ступеньку. Там, с другой стороны «пробки», копошились и кричали. Воин не беспокоился об этом. Просто сидел, свесив тяжелые руки, полузакрыв глаза. Не думал, не строил планов спасения. Просто сидел. Полхоры. Хору. Вечность. А потом услышал наверху негромкие (куда тише, чем вопли жрецов) шаги. И узнал их, встал, разогнул ноющую спину и начал подниматься по лестнице. Ди Гон шел навстречу сыну Биорка. Шел неторопливо. Улыбался. Довольный, как котоар, выследивший добычу и знающий, что она от него не уйдет. Шел по темному коридору, и по его походке, по точной постановке ноги, обутой в удобный кожаный сапожок, Нил понимал, что сирхар видит в темноте так же хорошо, как и он сам.

Нил стоял перед ним с мечом в руке, но Ди Гон не касался Хлыста. Он шел так беспечно, будто не вождь Норна перед ним, а ребенок.

Нил не чувствовал страха. Только оцепенение. Он видел, как приближается Ди Гон, понимал, что нужно сделать бросок, пока еще возможно… Но стоял. И лишь когда колдун оказался в трех шагах от него, собрав всю свою волю, великан рванулся… И Ди Гон заглянул ему в глаза, сказал несколько слов… И воля черного мага отняла у Нила тело. Сознание осталось свободным. Он мог видеть свои обагренные кровью руки, но рук не чувствовал. Их не было.

— Вот так! — удовлетворенно проговорил маленький человек на своем отличном астроне. — Маг второй ступени? Для мага второй ступени ты даже хорош! — И коснулся его Хлыстом. Не огнем — палочкой. — Вложи меч в ножны и ступай за мной.

И Нил покорно вложил меч в ножны и пошел за ним. А сирхар шагал впереди, и на губах его играла довольная улыбка.

Глава седьмая

«Две пары крепких ног торопливо пылили по Соленому Тракту. По обе стороны высились пахнущие свежестью бархатно-черные стены леса. Желтая круглая луна висела прямо над дорогой и нахально светила в вспотевшие лица.

— Топ-топ, топ-топ! — дробили тишину сапоги, подбитые шершавой кожей саркула.

— Разорви магрут этих сансунов! — выдохнул один из шагавших и сплюнул в дорожную пыль жеваный комок.

— Не ворошись, Хен! — сказал второй, ширококостный, поджарый, с коротко остриженной светлой бородкой и смуглым лицом армэна.

Второго звали Хромой Бык. Когда-то он был лучшим десятником во всей Тианне. А может, и во всем Коронате. Когда-то. А теперь он был немолод, хром и спокойно доживал свою богатую событиями жизнь в собственном доме на собственной доброй тианской земле, с собственной женой и еще кое с кем.

Что же до первого, то он был не столь славным, но тоже десятником. И тоже — в прошлом. А хромой был его другом, больше, чем другом, — побратимом. И, конечно, был рядом с ним в эту ночь, на этой самой дороге. А где ж им еще быть, если за хору до захода у старого Хена украли дочь.

— Точно знаешь, что старый сансун в Атуане? — спросил Бык.

— Уна не Мона! Где ж ему быть, если сансуныш девок среди бела дня ворует?

— Вот те и доброе вино! Вот те и осадок! — захихикал Хромой Бык, вспомнив поговорку. — А уж каков хриссеныш! Спер девку прямо от отцовых ворот, собачий потрох! — и захохотал еще пуще, но вдруг осекся: — Извини, братец!

— Пустое! Сам бы смеялся, кабы девка не моя! Ты уж помоги мне ее вызволить, Бык?

— Не робей! Разделаем щенков, как… щенков! Га-га-га!

— Уж да! Щенков! Не менее десятка! Хорошо, старик дружину с собой забрал!

— Ой, напугал! Ху-ху-ху! Га-га-га! Десятка! Да я, брат, да мы их… Десятка! И колдун-недоучка, балабол атуанский! Ты, старый, вспомни, как мы на юге!.