— Ко мне! Защитим хана! — взревел Толуй.

Заметив лошадь без седока, он поскакал к ней. Пока Чингис перебирался в пустое седло, вражеский меч скользнул по его бедру, и хан закричал от боли. Ударил ногой, ломая вражескую челюсть. Боль привела в чувство, отогнала отчаяние — в промежутке между взмахами меча хан успел оценить ситуацию.

На поле битвы царил хаос. Похоже, цзиньцы нарушили боевой строй, как будто простого перевеса в числе достаточно для победы. Тем не менее с восточной стороны их командир уже восстанавливает порядок. Еще немного — и отряды цзиньских всадников ударят с фланга по воинам Чингиса, пока те отчаянно бьются с превосходящими силами врага. Чингис дернул головой — стряхнуть кровь, заливавшую глаза. Он не помнил, как его ранили, но кожа на голове саднила, а шлем куда-то исчез. Чингис почувствовал вкус крови, сплюнул, а заодно полоснул по шее еще одного вражеского воина.

— Все к хану! — закричал Толуй. Его голос разнесся далеко вокруг.

Хачиун услышал призыв, взмахнул мечом. Он не мог пробиться к брату, многие из его людей полегли на поле брани, от девяти тысяч осталось не больше пяти. Их колчаны давно опустели, а сами они были слишком далеко от ущелья и хана.

Хачиун взмахнул мечом, ранил собственного коня в бок. Брызнула кровь, животное заржало и понеслось вперед, сбивая людей. Хачиун ответил отчаянным воплем, призывая воинов следовать за ним. Вцепившись в поводья, он с трудом направил лошадь в нужную сторону. Поскакал галопом сквозь толпу цзиньцев, поражая мечом всех, кто осмелился встать на его пути. Обезумевший конь наткнулся на какое-то препятствие, затрещала сломанная грудина. От внезапной остановки Хачиун перелетел через голову животного, но успел ударить еще одного врага. Кто-то из его воинов окликнул его, Хачиун схватился за протянутую руку, ослепленный болью, вскочил на коня позади спасителя.

Пять тысяч монголов сражались словно безумные, не думая о себе. Те, кого окружили враги, наносили раны собственным лошадям, пускали их в бешеный галоп, лишь бы вырваться на равнину между горами. Они спешили на помощь Чингису.

Под Хачиуном споткнулся второй конь, и монгол едва не упал. Животное удержалось на ногах, и Хачиун направил его на открытое пространство. Повсюду носились бесхозные лошади, Хачиун перепрыгнул на одну из них и едва не вывихнул руку, ловя поводья. На несколько мгновений вырвался из битвы, успокаивая перепуганное животное, и вновь ринулся в бой. Его люди скакали рядом. После прорыва сквозь цзиньские войско их осталось не больше трех тысяч.

— Вперед! — крикнул Хачиун, тряхнув головой, чтобы немного прояснить мысли.

Он почти ничего не видел, в голове гудело после удара о землю, лицо распухло, но он летел на помощь брату. Впереди, примерно в одном ли от него, двадцать тысяч всадников генерала Чжи Чжуна торопились к ущелью, чтобы перекрыть выход. Двадцать тысяч свежих лошадей и наездников. Их было слишком много, однако Хачиун не остановился. Поднял меч и поскакал навстречу врагу, оскалившись окровавленным ртом.

Всего лишь тысяча монголов успела выбраться на равнину прежде, чем рухнуло дерево. Половина из них уже погибли, остальные взяли в кольцо хана, готовые защищать его до последнего вздоха. Цзиньские воины кружили около них, словно шершни из разворошенного гнезда, но монголы дрались как одержимые. Время от времени Чингис бросал взгляды на дерево, преградившее дорогу его войску. Он гордился своими людьми, рожденными воевать, — любой из них превосходил цзиньских воинов, которые едва держались в стременах и гибли десятками. Колчаны монголов опустели, зато каждый всадник так умело управлял лошадью, что человек и животное казались единым целым. Лошади знали, когда увернуться от меча, а когда лягнуть в грудь смельчака, рискнувшего подойти слишком близко. Как островок в бушующем море, монгольские конники отражали одну волну атаки за другой, и никто не мог их победить.