Туда его превосходительство и направился – правда, не столько из-за предмета, представлявшего важность для мадам писательницы, сколько ради собственного спокойствия. Дело в том, что в зимнем саду жили его любимцы, домашние птицы – канарейки и попугай какаду-альба. Поскольку именно в месте их обитания произошёл основной переполох, вызванный приступом Веры Ивановны, следовало ожидать, что птицы могли пострадать подобно тому, как это случилось в зале с несчастным граммофоном.

Пернатые питомцы встретили хозяина радостным многоголосием: канарейки вывели в его честь несколько замечательных рулад, а попугай, за пронзительный голос прозванный Тромбоном, энергично раскачавшись на жёрдочке, распустил гребень и страшно крикнул:

– Э-эй, ух-х-нем!!!

– Ух, ты, мой Шаляпин! – изумился Сергей Ефимович, бегло оглядывая помещение.

К счастью, сколько-нибудь заметного разорения вокруг не наблюдалось – чуть фикус примяли, да кадку с пальмой сдвинули с места, просыпав немного земли, вот и всё.

«И на том спасибо!» – успокоившись, его превосходительство взялся искать записку, но той, к вящему удивлению, нигде не оказалось. Ничего не дал даже строго криминалистический метод осмотра места, коим Крыжановский в совершенстве владел ещё с тех времён, когда служил следователем в Вильно.

«Странно, картина складывается вполне определённая: вот тут Верочке сделалось дурно, и она упала…, нет, пожалуй, не упала, а мягко опустилась на пол – иначе фикус так легко бы не отделался… Потом прибежали другие гости и, кто-то неуклюжий, видимо, Фёдор Щербатский, запнулся о кадку… Он и унес на руках Веру… Да, он и унёс. Но где же, в таком случае, записка?! Выходит, подобрали, раз нет нигде? Вряд ли: во-первых, не до того было – все вокруг Веры хлопотали, а во-вторых, уже обмолвились бы, чай, не целковый, чтобы в ком-то пробудить воровской соблазн. Значит, здесь она, эта дурацкая цидулка! Или нет? Всё, хватит тратить время на поиски, а лучше всё же спросить у гостей…»

Сергей Ефимович осознал, что в прямом и фигуральном смысле глупо топчется на месте, что привело его в некоторое раздражение.

«Как она сказала – птичье торжище? Ох, уж эта Вера с её воспалённым воображением и любовью к разным выспренним словечкам. Помнится, даже один из ранних своих романов так и назвала – «Торжище брака», совершенно не подозревая, что словечко сие из воровского лексикона и означает, ни много, ни мало – вещевой мешок.

Дойдя до крайней степени раздражения, Крыжановский окончательно решил прекратить поиски.

– Шут с ней, с запиской! – объявил он своё решение Тромбону. – Но, коль уж пришёл, хоть накормлю вас, горемык сердешных, и то дело!

Какаду внимательно посмотрел одним глазом и произнёс:

– Кушать подано!

Сергей Ефимович, усмехнувшись, раскрыл мешочек с кукурузным зерном. Внутри рука сразу нащупала скомканный листок бумаги. «Верина записка! Всё, как и говорилось – где птичье торжище, там и она, записка. Да, сей выкрутас иначе, как сомнамбулическом трансом, не объяснить».

– Кушать подано! – вежливо напомнил хозяину об обещании Тромбон.

– Повремени, любезный друг! – бросил Сергей Ефимович, а сам с несвойственной себе нетерпеливой поспешностью развернул скомканный листок. Выведенная знакомым нервным почерком по-французски надпись гласила:

«Восторжествует вскоре правосудие, невинной жертвою его падёт мыслитель. Могучий Гектор умер, как актёр на сцене, его убийцы – подлые ахейцы вновь ладят деревянного коня, и козни строят против самодержца, что, словно агнец, приготовлен для закланья.